Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 31 – Лилия Тимолаева

Четвёртым был детский чемоданчик с наклейкой в виде северной звезды. При виде него у меня неприятно сжалось горло. Он не стучал, не кусался, не пищал. Просто стоял. Маленький, коричневый, с потёртой ручкой и биркой, на которой сохранился номер: 3-05.

Третий вагон.

Марта увидела номер одновременно со мной. Её лицо стало неподвижным.

— Записывайте, — сказала она.

Я записала.

Рука на слове «детский» дрогнула, но строка вышла читаемой.

Пятый сундук отказался открываться всем, кроме Агаты. Она коснулась замка, и крышка сама поднялась. Внутри лежали скатерти, свёрнутые так аккуратно, что Агата сразу нахмурилась.

— Это не с рейса.

— Почему?

— Потому что мои.

Тимон перестал тащить очередную коробку.

— Твои?

— Из буфета. Пропали два месяца назад.

Она вытащила одну скатерть, развернула край и показала маленькую вышитую метку в углу: «А. В.». Буквы были простые, крепкие, как сама Агата.

— Может, кто-то отправил их багажной линией? — предположила я.

— Кто-то отправил их через чёрный ход, — сказала Агата, и голос у неё стал ровнее. Опасно ровнее. — Я тогда весь посёлок перевернула. Пахом сказал, крысы утащили.

Пахом на платформе напрягся.

— Я говорил, что не знаю.

— Ты говорил, что нечего шуметь из-за старья.

— Так оно старьё и есть.

Агата медленно повернула к нему голову.

— Пахом, если ещё раз назовёшь мои скатерти старьём, я накрою тобой стол и посмотрю, вернут ли тебя крысы.

Рик прыснул, но тут же спрятался за Федей.

Я подняла руку.

— Стоп. Мы сейчас не ссоримся. Мы записываем.

— Я могу и ссориться, и записывать, — сказала Агата.

— Верю. Но сначала факты.

Скатерти получили отдельную запись: «Собственность буфета. Пропали два месяца назад. Найдены в ночном багажном вагоне». Под ней я оставила место для объяснений.

Следующим появился ящик с медными кружками. Агата узнала три. Потом коробка с дверными петлями, которые Пахом сперва назвал бесхозными, а Федя вдруг сказал, что видел такие в инструментальной лавке. Пахом шикнул на него, но поздно. Я записала и это.

Ночь стала рабочей.

Холод добирался под шаль, снег ложился на волосы и страницы, фонарь коптил янтарным светом, но стол находок наполнялся строками. Вещи выносили из вагона, ставили, проверяли, нумеровали, относили в зал ожидания. Марта сверяла бирки с путевым журналом. Тимон ловко работал с ремнями и замками, но я заметила: когда вещь была ценной, он первым делом глядел не на бирку, а на Пахома или на одного из местных.

Значит, подозревал.

Значит, не всё в этой ночи было неожиданностью.

После двадцатого предмета люди у входа перестали просто смотреть. Кто-то начал узнавать пропавшее.

— Это мой коврик! — возмутилась Дуня. — Я его осенью искала!

— А вот этот ящик у Горана из мастерской пропал!

— Погодите, да это же вывеска от старой кассы!

На стол легла деревянная табличка с облупившимися буквами: «Багаж принимается до второго звонка». Сзади к ней был приклеен листок с ценой.

Не станционной.

Продажной.

Я взяла листок двумя пальцами.

— Тимон.

Он подошёл ближе и, увидев цену, сжал челюсть.

— Чёрный ход, — сказал он. — Так метят вещи перед вывозом.

— Кто?

— Скупщики. Они приходят через старый грузовой двор. Берут то, что можно продать в южных посёлках. Иногда — дальше.

— Вы знали?

Он выдержал моё внимание.