Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 19 – Лилия Тимолаева

— Народ вас за это полюбит, — сухо сказала Агата.

— Мне не любовь нужна. Мне нужен список того, чем я вообще управляю.

Марта кивнула первой.

— Разумно.

Одно это слово от неё прозвучало сильнее похвалы.

— Второе, — продолжила я, — проверим комнаты. Не все сразу, хотя бы главный зал, кассу, буфет, багажную, кабинет смотрителя и то, что служащие считают опасным.

— Вы оптимистка, — сказал Тимон. — У нас опасным считают всё, кроме Агаты. Агату считают неизбежной.

— И правильно делают, — отрезала та.

— Третье: журнал жалоб.

Агата нахмурилась.

— Зачем вам жалобы? Люди и так орут при каждом удобном случае.

— Крик не документ. Мне нужно понять, что ломается чаще всего, кто кому должен, кого станция обидела, кто врёт, кто просто боится и кому можно поручить работу.

Тимон почесал затылок.

— Вы точно головой ударились?

— Уверена, что да.

— Потому что прежняя Локс на жалобы отвечала печатью «отклонено».

Это кольнуло неожиданно больно. Не меня — я ведь не Наяра. И всё же лицо, имя, её прошлое теперь были на мне. Каждое чужое «прежняя Локс» становилось частью стены, которую придётся разбирать по камню.

— Значит, начнём с чистого журнала, — сказала я. — И с плохого почерка, если перо будет сопротивляться.

Агата впервые коротко усмехнулась.

Марта открыла занавеску и выглянула в коридор.

— Старый семафор через пять минут.

Разговор сразу оборвался.

Я почувствовала перемену раньше, чем увидела. Вагон стал холоднее. Не настолько, чтобы замёрзнуть, но тепло из стен ушло, лампа потускнела, а в стыках деревянных панелей проступил иней. За окном лес редел, открывая белую равнину. Вдали стоял высокий столб — не просто семафор, а тонкая башня с тремя круглыми стеклянными глазами. Один горел зелёным, второй синим, третий не горел вовсе, но казался самым внимательным.

Поезд замедлил ход.

Марта вышла в коридор. Тимон поднялся за ней. Агата забрала пустую кружку и, прежде чем уйти, наклонилась ко мне:

— Когда увидите станцию, не верьте первому впечатлению.

— Почему?

— Первое впечатление всегда хуже правды.

Это была странная попытка утешить. Или предупредить.

Я осталась у окна.

Поезд прошёл мимо семафора. Негорящий глаз башни вдруг вспыхнул белым. На стекле моего окна на миг проступили буквы, нарисованные инеем изнутри.

«Назначенная хозяйка принята к пути».

Я не успела коснуться надписи. Она растаяла, оставив мокрую дорожку.

Папка на коленях раскрылась сама. Лист с отчётом Остена Грая дрогнул, перевернулся, и сверху лёг чистый лист. На нём проступила одна строка:

«До прибытия: двадцать одна минута».

— Спасибо за любезность, — сказала я в пространство. — Можно было ещё погоду написать и уровень враждебности местных.

Лист подумал — я почти уверена, что подумал, — и вывел вторую строку:

«Погода: снег. Враждебность: высокая».

Я закрыла глаза, потом открыла.

Строки остались.

— Ну хоть честная, — прошептала я.

Через двадцать одну минуту поезд начал тормозить.

Сначала за окном показались фонари. Их было мало, и они горели неровно: один ярко, другой едва тлел, третий мигал, словно никак не мог решить, участвует он в освещении или уже уволился. Затем из снежной мглы выступило здание станции.

Я не сразу поняла, насколько оно большое.

Сначала увидела крышу — тёмную, крутую, со сломанным флюгером в виде крылатого колеса. На одном скате снег лежал ровно, на другом зияли прорехи, из которых торчали балки. Потом проявились стены: каменные, серые, с деревянными пристройками, кое-где почерневшими от сырости. Над главным входом висела вывеска. Половина букв погасла, но оставшиеся упрямо держались: