Книга Попаданка. Хозяйка последней станции, страница 18 – Лилия Тимолаева

— Госпожа Локс, — сказала она, — вы были на Последней станции три недели назад.

Я медленно положила перо.

— Была?

— Да. Приехали без предупреждения. Провели там ночь. Утром забрали часть документов из комнаты смотрителя, распорядились закрыть багажную линию и уехали на центральный узел. Через два дня случился рейс, который привёл вас на тот перрон.

Вот он. Первый кусок.

Наяра не случайно была связана с Последней станцией. Она туда уже приезжала. Забрала документы. Закрыла багажную линию. Потом произошла катастрофа, исчез третий вагон, а её обвинили.

— Какие документы? — спросила я.

Марта отвела глаза к окну.

— Вы не сказали.

— А кто видел?

— Я провожала вас до кабинета. Потом вы приказали никого не впускать.

— И вы подчинились?

— Вы были управляющей центрального узла. А мы — служащие станции, которой давно грозили закрытием.

В её голосе не было оправдания. Только усталость.

Я записала отдельную строку: «Наяра была на станции 3 недели назад. Документы смотрителя. Багажная линия закрыта по её приказу».

Обрывок в корсаже стал ощутимее, словно бумага потяжелела.

«Если стрелка уйдёт под снег, ищи...»

Может, искать надо было именно те документы. Или место, где Наяра их спрятала.

— Что такое багажная линия? — спросила я.

Тимон оживился, потому что вопрос касался его владений.

— Не комната, а путь. У людей свои платформы, у багажа свои. На нормальных станциях вещи идут по багажному рельсу: сундук к владельцу, ящик на склад, чемодан к вагону. У нас линия начала возвращать вещи не тем людям, а потом однажды привезла корзину с мокрым песком и фамильным портретом какого-то барона, который умер лет сто назад.

— И Наяра велела её закрыть?

— Велела. Мы спорить не стали. После портрета спорить не хотелось.

Агата проворчала:

— Портрет ещё неделю требовал отдельный стол в буфете.

Я уставилась на неё.

— Портрет?

— Ну не песок же.

Тимон снова спрятал улыбку в усы.

Я записала ещё: «багажная линия повреждена/закрыта».

Поезд сошёл с воздушного моста на твёрдый путь. Колёса изменили звук — стал глуше, мягче. За окном пошёл густой лес, такой тёмный, что даже снег на ветках казался серым. Время в вагоне сдвигалось странно. То мне казалось, что с перрона прошёл час, то целая жизнь.

Мы продолжали работать.

Список плохого рос быстро. Печи, крыша, долги, спорящие доски, пустая кассовая книга, неясная багажная линия, исчезнувший смотритель, враждебный посёлок, неоплаченные поставки, разбитое окно в буфете, потерянная печать станции, закрытая комната под часами, где «пахнет грозой», хотя гроз на севере зимой не бывает.

Чем больше я записывала, тем сильнее понимала: Крамм отправил меня не управлять станцией. Он отправил меня тонуть в куче старых проблем, где каждая сама по себе могла погубить месяц, а все вместе — человека.

Но вместе с ужасом появлялось другое чувство.

Я впервые за день держала в руках не чужую вину, а список задач. У задач есть неприятное свойство: они пугают, пока висят туманом. Когда записываешь их по пунктам, они всё ещё огромные, но уже имеют края. А за края можно ухватиться.

— Первое, что сделаем по прибытии, — сказала я, перечитывая лист, — соберём ключи.

Тимон приподнял брови.

— У кого?

— У всех. Касса, багажная, комнаты, склады, печи, выходы, платформы, кабинет смотрителя. Кто чем пользовался, тот принесёт и объяснит. Если ключа нет — записываем, когда потерян и кто видел последним.