Книга Измена. Я не буду с тобой, страница 33 – Нионилла Ржевская, Ева Соколовская

Сидел три часа.

Выкурил почти пачку. Пальцы закоченели, превратившись в негнущиеся палки. Уже пепельницу из-под колеса слепил из окурков. И вот дверь скрипнула.

Она вышла на крыльцо, и я забыл, как совершать вдох. Кислород просто перестал поступать в легкие.

Марта. Моя Марта.

Она щурится от резкого ветра, поправляет воротник.

Господи, какая она стала…

Прозрачная. Бледная, как фарфоровая кукла.

Под глазами залегли такие тени, будто она не спала с того самого дня в Саратове. Волосы, которые я так любил распускать и пропускать сквозь пальцы, собраны в небрежный, растрепанный пучок.

Сердце начало колотить по ребрам с такой силой, что стало больно. Встаю, Она идет вдоль дома, к небольшому магазину на углу.

Я следом. Как тень. Как маньяк. Боюсь окликнуть, боюсь, что она обернется и исчезнет. Хочу просто насмотреться.

И тут она делает это. Машинально, привычно поправляет сумку на плече и другой ладонью мягко, оберегающе накрывает низ живота.

Обычный жест.

Для кого-то ничего не значащий.

Она никогда раньше так не делала. Этого жеста в ее арсенале не было.

Последняя иллюзия, последняя надежда на то, что я все придумал, разбивается вдребезги. Она касается себя так, будто там самое ценное сокровище вселенной. И она улыбается. Не мне. Не миру. Себе внутрь. Тому, кто там.

Я не помню, как сократил дистанцию.

Просто в какой-то момент оказался рядом. Хватаю ее за руку выше локтя. Грубо. Сильно. Больше, чем нужно. Она вздрагивает, вскрикивает, оборачивается, в глазах сначала дикий, животный испуг.

А потом… потом она видит меня. И испуг сменяется таким ледяным, арктическим холодом, что я почти физически чувствую, как замерзаю.

— Стас? — голос осипший, чужой. — Ты как здесь оказался? Ты следил за мной?

Я не могу выдавить ни слова. Просто смотрю на ее руку, которую она все еще прижимает к животу. Она перехватывает мой взгляд и мгновенно отдергивает ладонь, пряча ее в карман куртки.

Слишком поздно, Марта.

Я все видел.

— Ты… — слова застревают в горле горьким комом. — Ты беременна?

Она молчит. Ветер швыряет ей в лицо пряди волос, но она даже не моргает. Смотрит на меня этим пустым, выжженным взглядом.

— Марта, я тебя спрашиваю! — я срываюсь, голос дрожит от смеси ярости и дикого, первобытного восторга. — Ребенок мой?!

Она молчит целую вечность. Прохожие огибают нас, как два столба.

— Марта! — я снова сжимаю ее руку, боясь, что она сейчас просто испарится.

— Отпусти. Ты делаешь мне больно. Снова.

Я разжимаю пальцы.

Мне хочется выть от стыда, но правда важнее.

— Кто отец? — спрашиваю я, хотя внутри уже все поет и плачет одновременно. — Скажи мне правду. Один раз.

Она запрокидывает голову и вдруг смеется.

Громко.

Горько.

Это страшный смех, в нем нет ни капли радости.

— Ты серьезно, Стас? Ты после восьми лет жизни со мной спрашиваешь, кто отец? Ты правда настолько ничтожен, что надеешься, будто это не ты?

— Марта…

— Ребенок твой, — выплевывает она мне в лицо. — Твой. Какая ирония, да? Ты был с ней в Саратове, имел ее, пока во мне уже росла твоя дочь. Дочь, Стас.

Я хватаюсь за холодную стену дома, чувствуя, как асфальт уходит из-под ног.

— Дочь? — шепчу я, и это слово кажется мне самым красивым в мире. — У нас будет девочка?

— Нет, — Марта делает шаг назад. — У меня будет девочка. А у тебя будет только твоя Кристина и твоя ложь. Она никогда тебя не узнает. Я сделаю все, чтобы она не знала, кто ее произвел на свет.