Книга Изгнанница, страница 15 – Наталия Леонова

Анастасия замерла. Вспомнила тот бал — кивок Адлерберга, усмешку Вяземского, их переглядывания.

— И что же я сделала? — спросила она глухо. — Просто стояла?

— Ты ничего не делала, — сказал отец. — Но при дворе достаточно одного взгляда. Императрица-мать решила убрать возможную помеху. Мария подлила масла в огонь своими сплетнями, а Адлерберг с Вяземским подтвердили: да, великий князь на нее смотрит. Этого хватило.

— И теперь меня ссылают, как ненужную вещь.

— Не ссылают, — поправил отец, но в голосе его не было уверенности. — Отправляют в имение отдохнуть. На время.

— Надолго?

— Не знаю, — честно ответил он. — Будем надеяться, что не навсегда.

Анастасия встала. Хотела спорить, кричать, но поняла — бесполезно.

— Мария… и эти двое… — она не договорила.

— Мария — из зависти, — сказал отец. — А Адлерберг с Вяземским… они просто делают свою работу. Для них ты не человек, а объект наблюдения. Не вини их. Вини двор.

Она вышла из кабинета, закрыла дверь и прислонилась к стене. Внутри все кипело. Слезы подступали к горлу, но она не позволила себе заплакать. Не сейчас. Не здесь.

Она поднялась к себе, села на кровать, обхватила колени и уставилась в стену. «Меня выгоняют, — думала она. — Как собаку. Потому что какой-то великий князь посмотрел в мою сторону. Я даже не хотела этого. Я ничего не делала».

Через три дня она уехала в имение. Отец не провожал — был занят. Мать плакала на крыльце, махала платком. Сергей служил и не мог приехать проститься — он был в карауле в Петергофе. Анастасия сидела в карете одна, смотрела на проплывающие за окном березы, на поля, на деревни, на крестьян, которые кланялись, когда проезжала барская карета. И думала о том, как несправедлива эта жизнь.

«Я ничего не сделала, — думала она. — Я просто жила. Я просто была собой».

Но, видимо, этого было слишком много.

Имение Шаховских, Тверская губерния, середина июля 1817 года.

Дорога от Петербурга до имения заняла три дня. Анастасия почти не смотрела в окно — зачем? За окном были все те же леса, поля, деревни, которые она знала с детства. Березовые рощи сменялись еловыми, поля — перелесками, деревни — усадьбами. Но сейчас они казались ей чужими, как будто она ехала не домой, а в ссылку.

Карета покачивала, и она сидела, уткнувшись в угол, накрывшись пледом из верблюжьей шерсти (мать сунула в дорогу, чтобы не замерзла), и смотрела в одну точку. Внутри было пусто. Не боль — пустота. Такое случалось с ней после сильных потрясений: мир терял цвет, звуки становились приглушенными, и она чувствовала себя не живой, а какой-то тенью.

«Я ничего не сделала, — повторяла она мысленно, как молитву. — Я просто служила. Я просто была собой».

Но этого оказалось достаточно, чтобы ее изгнали.

Имение встретило ее тишиной.

Старый дом, построенный еще при Екатерине, стоял на высоком берегу реки Тверцы. Березовая аллея, пруд с кувшинками, флигель для гостей, конюшня на двадцать лошадей — все было знакомым, родным, но сейчас казалось чужим, как будто она попала в декорации к чужой жизни. Анастасия вошла в дом, поднялась в свою комнату — ту самую, где жила девочкой, — и села на кровать.

Комната была нетронутой: белые занавески с кружевами, старый комод красного дерева, книги на полке (Вальтер Скотт, мадам де Сталь, томик Парни), на стене — акварельный портрет матери, написанный неизвестным художником. Анастасия провела рукой по подоконнику — ни пылинки. Мать писала, чтобы все приготовили.