Книга Пепел революции, страница 139 – Виктор Громов

Кильчевский осторожно кивнул.

В дороге он забылся. Тому причина была или невероятная усталость, или интенсивная работа организма по восстановлению после избиений, или морфий, а скорее всего, все сразу. Прибыли на станцию они поздней ночью, когда уже было очень холодно. Конвойные сдали его местным властям, единственный грамотный поставил в документах крестик. После чего уже новые конвойные связали ему руки и отвели в товарный вагон, где бросили на пол. Через пару часов вагон тронулся, и они поехали куда-то с низкой скоростью. Морфий постепенно переставал действовать, боль неспешно, но неумолимо возвращалась, а руки оставались связаны за спиной. Кильчевский примерно понимал, чем это может грозить. В самом крайней случае, который для него сейчас наиболее вероятный, по приезду куда-либо ему ампутируют руки.

Он повалился лицом вниз и захрипел. Конвой сразу насторожился. Потерять пленного, да еще, судя по всему, довольно важного было совсем скверно. Их за это могут привлечь к трибуналу.

Один из них подошел и пнул носком сапога.

— Ты чего, вышескородие, помереть решил? Ты бросай это дело! Мы тебя довезем, сдадим, а потом делай, что хош. Хош умирай, хош «Барыню» пляши.

Кильчевский не отзывался, а только хрипел. Руки он почти перестал чувствовать, они затекли до тупого онемения.

— Эй, ты чего, браток!

Они перевернули его на спину. Кильчевский прохрипел:

— Руки…

Испуганные солдаты развязали ему руки и перетащили в угол, где были навалены несколько грязных матрасов. Ему дали одеяло и кружку воды. Руки совсем не слушались, и его пришлось поить.

Кильчевский снова впал в забытье и проспал довольно много времени, пока его не растолкали и вывели из вагона.

Они прибыли на вокзал какого-то большого города. Его затолкнули в броневик, который промчался по улицам и остановился у неприметного дома. Его вывели два дюжих уродливых матроса и провели в один из кабинетов.

Через пару минут вошел красивый высокий человек, с аккуратной бородой и усами. Его внешность была настолько импозантна, а лицо настолько располагало и было приятным, что Кильчевский сразу почувствовал какую-то симпатию.

Он сел на край стола и внимательно посмотрел.

— Да, серьезно вас избили. Сопротивлялись при аресте?

Кильчевский покачал головой.

Человек помрачнел.

— Давно пора уже прекратить эту бесчеловечную практику. Пытаемся отучить, чтобы при пленении неприятеля не применялось насилие, и комиссары проводят разъяснительные занятия, да все без толку. Ну вот убили бы они вас, что тогда нам делать?

Кильчевский прочистил горло и прокаркал:

— Михаил Васильевич, можно воды?

Он кивнул. Кильчевский жадно схватил кружку, насколько это было возможно непослушными руками, и залпом все выпил.

— Лучше?

— Да. Чем обязан?

— Ох, Евгений Яковлевич, вы бы только знали, как вы нас заставили побегать. Меня даже ненадолго из Туркестана вызвали сюда, чтобы побеседовать с вами.

— И как там, в Туркестане? Наши побеждают?

— Наши это кто? Вы так часто меняете взгляды, что я уже запутался.

— Наши — это патриоты России.

— Ну, можно посмотреть с разных сторон. Но мы, большевики, побеждаем. Да там, вы же сами знаете, не наша, честная западная война, а так, больше партизанщина в песках. Думаю, еще год-два, и усмирим местных баев. А вообще-там очень жарко, Евгений Яковлевич. Безумно. Воздух от жары такой плотный, что можно шашкой рубить. Если на берегу Арала или Каспия еще свежесть, но в глубине губерний — хоть вешайся.