Книга Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя, страница 10 – Алекс Скай

Эвелина услышала этот маленький звук и вдруг почувствовала, как усталость навалилась на плечи всей тяжестью пережитой ночи. Не слабость — просто тело наконец поверило, что можно не стоять в круге клятв, не отбиваться от Совета, не держать лицо перед Селестой.

Можно войти в дом.

— Тогда начнём, — сказала она.

Дверь Белой Ивы открылась тяжело, с протяжным стоном старых петель. Изнутри пахнуло прохладой, пылью и высохшими травами сада, занесёнными сквозняками через щели. В холле было темно. Мира подняла фонарь, и свет выхватил из мрака широкую лестницу, потемневшие портреты, закрытое белым полотном зеркало и длинный стол у стены, на котором лежала ваза с давно осыпавшимися сухими стеблями.

Лира шагнула внутрь последней.

И застыла на пороге.

— Что такое? — спросила Эвелина.

Девочка нахмурилась, прислушиваясь.

— Здесь… тихо не так, как в башне.

— А как?

— Там тишина давила. А здесь будто ждёт, когда ей что-нибудь расскажут.

Брина перекрестила пальцы на переднике.

— Чудная какая.

— Не чудная, — сказала Эвелина. — Внимательная.

Лира посмотрела на неё с такой благодарностью, что Эвелина отвела взгляд первой. Она не хотела, чтобы ребёнок так быстро учился быть благодарным за обычные вещи. За то, что его не назвали странным. За то, что ему позволили стоять в дверях. За то, что взрослый не сделал вид, будто не услышал.

Первый день прошёл в движении.

Томас открыл ставни в передних комнатах, и серый свет разлился по полу, показывая всё, что требовало рук: пыльные углы, потемневшие ковры, сломанную ножку кресла, трещину в карнизе, мышиные следы у кладовой. Брина ушла на кухню и вскоре объявила войну печной саже, старым занавескам и унынию. Савер принёс воды из колодца, потом дров, потом ещё воды, а после третьего похода признался, что колодезный ворот скрипит так, будто ругается.

Мира ходила по дому с книгой расходов и видом полководца перед битвой.

— Восточное крыло пока закрыть. Там протекает. Детскую можно устроить в малой гостиной, она ближе к кухне и теплее. Госпоже — бабушкины комнаты. Лиру — рядом, в голубую.

— Я могу спать на кухне, — быстро сказала Лира.

Все повернулись к ней.

Девочка съёжилась.

— Я не капризничаю. Просто я могу.

Эвелина поставила на стол стопку старых простыней, которые нашла в бельевой.

— В этом доме дети не спят на кухне, если только не уснули там после пирога.

— А пирог будет? — спросил Савер.

Брина стукнула его полотенцем по плечу.

— Сначала крыша, потом пирог.

— Крыша невкусная.

— Зато дождь через неё очень настойчивый.

Эвелина слушала их перепалку, и в груди у неё понемногу оттаивало что-то окаменевшее. Не радость. До радости было далеко. Но дом наполнялся голосами, шагами, стуком открываемых окон, запахом разгорающегося огня, и от этого становилось легче дышать.

К полудню Лира перестала держаться за край плаща. К вечеру она уже помогала Брине пересчитывать чашки, серьёзно записывая мелом на доске: «целые — восемь, с трещиной — три, красивые — одна». Красивой оказалась старая фарфоровая чашка с белыми ветвями по краю. Брина хотела убрать её подальше, но Эвелина поставила чашку перед Лирой.

— Теперь это твоя.

Девочка так и замерла.

— Моя?

— Да.

— Совсем?

— Совсем.

— А если я разобью?

— Тогда мы огорчимся, подметём осколки и будем пить из другой.