Книга Развод с драконом. Я исцелю твой род без тебя, страница 7 – Алекс Скай

Девочка смотрела на неё широко раскрытыми глазами.

— Вы возьмёте меня?

— Да.

— Куда?

Эвелина повернулась к окну.

За дождём, за башнями, за железными воротами столицы была старая дорога к Белой Иве. К дому, где давно не горели все окна. К саду, который зарос после смерти бабушки. К стенам, которые, возможно, треснули от времени и одиночества. К имени, которое Селеста считала слабым.

Но дом, даже разрушенный, оставался домом, если в него возвращались не с пустыми руками, а с теми, кого нужно защитить.

— Туда, где тебя не назовут лишней, — ответила Эвелина.

Мира уже открывала боковую дверь. В коридор ворвался дождливый ветер. Где-то в глубине дворца снова ударили тревожные рога, и на миг Эвелине почудилось, что в этом звуке слышится не только страх Арданов, но и зов чего-то древнего, проснувшегося от разорванной клятвы.

Лира осторожно вложила маленькую ладонь в её руку.

Пальцы у девочки были ледяными.

Эвелина сжала их крепче.

— Пойдём, — сказала она. — У нас с тобой сегодня началась новая жизнь.

Они вышли под дождь через боковые ворота, без почестей, без гербов, без стражи.

А высоко над дворцом, в башне драконят, где впервые за сто лет погасло крылатое пламя, по тёмному стеклу медленно прошла трещина в форме белой ветви.

Дождь шёл всю дорогу.

Он стучал по крыше старой дорожной кареты, стекал мутными ручьями по окнам, гасил фонари у обочин и превращал столичную мостовую в чёрное зеркало, в котором дрожали огни дворца. Эвелина сидела напротив Лиры и не смотрела назад, хотя знала: если сейчас приподнять занавеску, за серой стеной дождя ещё можно разглядеть башни Арданов.

Там осталось слишком много.

Золотой венец на мраморе. Имя, которое она носила три года. Мужчина, которому она однажды верила больше, чем себе. Зал Совета, где её должны были сломать, но вместо этого сами услышали треск в собственных стенах.

Лира сидела, вжавшись в угол, обеими руками сжимая край плаща Эвелины. Плащ был ей велик, почти закрывал колени и свисал до пола, но девочка не отпускала ткань, будто боялась: стоит разжать пальцы — и её снова отнимут, вернут в тёмную башню, поставят перед Селестой, заставят молчать.

Эвелина видела этот страх. Узнавала его.

Только взрослые прятали страх лучше детей. Называли его выдержкой, воспитанием, долгом, осторожностью. Надевали поверх него красивые платья, родовые перстни и спокойные лица. А дети просто прижимались к углу кареты и старались дышать как можно тише, чтобы их не заметили.

— Лира, — мягко сказала Эвелина.

Девочка вздрогнула.

— Я… я не испачкаю плащ, госпожа.

— Я не о плаще.

— Я сижу тихо.

— Я вижу.

— И места много не займу.

Эвелина почувствовала, как что-то болезненно сжалось под рёбрами. Вот этому их учили в великих домах. Не летать. Не смеяться. Не спрашивать, почему одним детям дают гербы и наставников, а других держат у дальних окон, где даже солнечный свет появляется только после полудня.

Их учили занимать мало места.

— В моём доме, — сказала Эвелина, — никто не будет заслуживать право сидеть рядом.

Лира недоверчиво посмотрела на неё.

— Даже если я без рода?

— Особенно если ты без рода.

— Но леди Селеста говорила…

— Леди Селеста много говорила. И далеко не всё из этого было правдой.

Мира, сидевшая рядом с дверцей, хмыкнула. Она молча держала на коленях маленький дорожный саквояж — всё, что успела забрать из комнат Эвелины. Несколько писем бабушки, старый ключ от Белой Ивы, книга домашних расходов, серебряная расчёска без герба Арданов и тёплая шаль. Три года брака уместились в чужом доме, а настоящая жизнь — в одном потёртом саквояже.