Книга Последнее убежище, страница 49 – Клеменс Мишальон

На следующий день наказанная мать появилась на завтраке. Как села, так ни разу и не подняла головы от подноса, лишь вяло подносила ложку с кашей к пересохшим губам. Фиолетовые синяки на ее руке – в месте, которое сжимали пальцы Эмиля, – я заметила уже потом, когда мать встала из-за стола.

В сумеречном утреннем свете ее кожа казалась тонкой и морщинистой, словно смятая папиросная бумага. Правый глаз заплыл, а под бровью расцвел яркий кровоподтек.

Эмиль не просил нас хранить молчание о том случае. Не было необходимости.

Что бы мы ни видели, мы так и так не стали бы болтать об этом. Даже думать не захотели бы.

День шестой

Ни в одном из знакомых мне миров я не позволила бы Габриэлю бесконтрольно общаться с Харрисом, а потому обошла наше бунгало и остановилась перед внутренним двориком.

Жаль, раздвижная дверь не приоткрыта – тогда я услышала бы разговор в номере четко. Я сама ее и закрыла вечером. Такие вещи всегда контролирую. Всегда. Даже задернула до упора плотные темные шторы.

Стало быть, ни Габриэль, ни Харрис меня не увидят, если никому из них не придет в голову отодвинуть занавески. И я их не увижу, зато разберу каждое слово, если приникну вплотную к двери.

На всякий случай выжидаю минуту.

Штор никто не касается, и я на цыпочках пробираюсь во дворик. Подхожу к двери и осторожно приставляю к ней ладони, сложив рупором. Медленно наклонившись, прижимаюсь ухом к своему импровизированному подслушивающему устройству.

Так. До меня доносится голос Габриэля – приглушенный, но вполне внятный.

— Чем могу вам помочь?

— Если не сложно, вспомните, где вы были позапрошлой ночью.

Насколько я слышу, помощник шерифа говорит небрежно, почти беспечно.

— Конечно, в номере, – отвечает Габриэль.

Харрис спрашивает, кто может это подтвердить, и Габриэль называет мое имя. То есть конкретно – Фрида Нильсен. Не «сестра», не «подруга».

Умница. Что ж, раз так, может, он и справится.

— Чем вы занимались в тот вечер?

— Ну… – задумывается Габриэль, – сходили на ужин, а потом легли спать.

— Не видели ли вы во время ужина миссис Бреннер?

— Да, она была в ресторане.

Конечно. Помню, как Сабрина, еще живая и как всегда прекрасная, обмакивает в хумус кусочек хлебной лепешки, потом вытирает уголок рта быстрым движением большого пальца, сверкнув акриловым ноготком в полутемном зале.

— Не заметили ничего необычного?

Я стою, прильнув к раздвижной двери. Беспощадное солнце висит над отелем, и моя рубашка намокает от пота. Вокруг, куда ни брось взгляд, ослепительная белизна.

В номере наступает молчание. Представляю, как Габриэль смотрит в потолок, покусывая губы, – всегда так делает, пытаясь сосредоточиться.

— Пожалуй, да, – наконец говорит он. – Бреннеры поели очень быстро. По-моему, ограничились одними закусками. Все еще ужинали, а они уже ушли.

— Не знаете почему?

— Понятия не имею.

— Не теряли ли вы из вида мисс Нильсен в течение вечера? – продолжает Харрис.

Габриэль отвечает четко и быстро:

— Ни на минуту.

Вспотевшая рука едва не соскальзывает со стекла, и я напрягаю все мышцы, чтобы не потерять равновесие.

В голове мелькают картинки вечера перед гибелью Сабрины. Габриэль точно поднялся из-за стола между закусками и основным блюдом, сказал, что сходит в номер за свитером. Его не было несколько минут, и я сидела в одиночестве, потягивая настоянную на ромашке воду.