Книга Последнее убежище, страница 48 – Клеменс Мишальон

Зато ее чувствовала я – от него словно исходили разряды. Он обладал совершенно сверхъестественными способностями.

Каждое утро мы трудились до завтрака. «Пойдем в столовую», – предлагал он, и мы вместе выходили из кабинета.

Народ все подмечал.

Я внезапно стала особенной. На занятиях всегда находилось удобное место, к которому меня вежливо пропускали. Даже матери на какое-то время перестали изводить придирками. Никто больше мною не командовал – мол, работай усерднее, шевелись, держи спину прямо.

Я отвыкла их побаиваться.

Конечно, мне завидовали. Девочки шептались в темных углах спальни. Она считает себя не такой, как все…Однажды ночью у меня украли ветхое одеяло, и все клялись, что понятия не имеют, куда оно делось. Когда рядом не было взрослых, и даже при них, мне могли исподтишка дать подножку. Кто-то поставил на моем свитере кляксу синими чернилами.

Предводительницей недоброжелателей стала Эдвина. В ее глазах горел огонь веры – куда более жаркий, чем у всех остальных. Она вылезала из кожи вон, однако Эмиль выбрал меня. Не ее.

Меня…

В душе Эдвины царила тьма. Ходила она, втянув голову в плечи, тяжелым твердым шагом. В девятнадцать лет особой перспективы у нее уже не было, и моего положения она добиться вряд ли смогла бы. Еще несколько годков – и станет одной из бесчисленных матерей коммуны.

Когда-то я завидовала вере Эдвины, которая пронизывала каждую частичку ее тела, придавая ей гордую осанку, уверенный взгляд и заставляя высоко держать голову.

Теперь я ее жалела.

Я плевать хотела на эти мелкие дрязги. Свойство ограниченной территории… Впервые в жизни у меня появилось нечто, чему можно было завидовать.

Зависть девчонок служила мне короной, ношей, достойной маленького солдата Эмиля.

Некоторое время Эмиль помалкивал о пропавших деньгах. Ничего не говорил ни мне, ни, насколько я знала, кому-то еще.

Однажды вечером, через несколько недель после начала наших с ним утренних занятий, я шла за Эдвиной и ее подружками из душевых к спальному корпусу, и вдруг тишину нарушил страшный шум, вспугнувший девочек, словно стадо оленей.

Эмиль держал за руку одну из матерей. Ворот ее платья был расстегнут, обнажая плечо.

— Это не я! – кричала мать.

— Не лги!

Эмиль дернул ее за руку.

— Ты совершила кражу, – твердо сказал он. – Поверить не могу…

Мать тихонько заскулила, и Эмиль заглянул ей в глаза.

— Что ты собиралась делать с деньгами? Неужели надеялась выйти сухой из воды?

— Это не я… – сквозь слезы повторила мать. – Клянусь! Не знаю, куда они делись, понятия не имею!

Эмиль покачал головой и, уныло опустив плечи, словно разочаровался во всем мире, перешел практически на шепот, хотя каждое его слово ранило, как острый нож.

— Ты мне отвратительна… – выплюнул он матери в лицо.

Итак, мать была наказана за мой проступок.

Наши с ней глаза встретились.

Мои голые ноги овевал вечерний ветерок, в груди бушевала зимняя буря, а мозг покрылся ледяной коркой. В тот момент я ощутила себя не девочкой, а обрушившимся на коммуну стихийным бедствием.

Эмиль проследил за взглядом матери и впился глазами в нашу группу девочек в ночных рубашках, с распущенными волосами и каплями воды на щеках после умывания.

Я вспыхнула, когда Эмиль явно выделил меня из кучки.

Затем он прищурился и выпрямился. Извиняться за бурную сцену не стал – все же ситуация была сложной, а мы – малолетними воспитанницами.