Книга Уснуть, страница 39 – Келли Тейлор

— Все хорошо, милый.

Наклоняясь над ним, мать нежно промакивает его лицо рукавом кардигана. Мохаммед снова чувствует себя ребенком. Нет, не ребенком. Ребенок хотя бы может убежать и спрятаться. Он скорее похож на амебу или живой труп. На мозг, заключенный в неподвижном теле, которое не будет его слушаться, как бы он ни кричал на него.

Хуже всего руки. Не его, а их: медсестер, врачей, родителей. Он и раньше не особо любил чужие прикосновения: сторонился объятий, морщился от рукопожатий и похлопываний по спине. Теперь же его постоянно трогают, гладят, двигают с места на место, с его лица утирают слезы, и он никак не может возразить. Здесь он вынужден терпеть все это, ведь он якобы должен быть благодарен за то, что остался жив. Благодарен, да? Еще одна слезинка скатывается по его лицу и исчезает где-то в волосах на виске. Он прикован к инвалидному креслу на всю оставшуюся жизнь. Он больше никогда не сможет ходить, бегать, кататься на лыжах или велосипеде.

— Мо, пожалуйста, не плачь.

Мать еще раз промакивает его слезу, затем проводит рукой по его волосам. Она гладит, гладит, гладит их, будто он какая-то собака, но Мохаммед не сопротивляется. Ведь он понимает, что ей от этого становится легче.

— Где бабушка? – спрашивает он.

Из всей его семьи именно бабушка первой пришла к нему после аварии – родное лицо после череды медсестер, врачей и полицейских. Ее присутствие приносило ему большее облегчение, чем сильные обезболивающие, которые кололи и вводили в его тело. Именно бабушка была его спасительным маяком. Она полная противоположность своей дочери: та нервная, впечатлительная, капризная, а бабушка спокойная, жесткая, надежная. Он ни разу в жизни не видел, чтобы бабушка плакала. Даже когда умер дедушка, и когда ей пришлось бороться с болезнью, и в тот день, когда она, глядя ему в глаза, спросила, как он себя чувствует. Он знал, что может поделиться с бабушкой правдой, потому что она не отвернется от него и не осудит.

— Я злюсь, – признался он ей. – Так сильно злюсь, что готов закричать.

— Все хорошо. Это нормально.

— Неужели? – огрызнулся он. – Знаешь, что я сказал врачу, когда тот сообщил мне, что Фредди погиб? Я сказал, что завидую. Что я тоже хотел бы умереть.

— А сейчас все еще хочешь? – Бабушка пристально смотрела на него спокойным, хладнокровным взглядом.

— Нет.

Выражение ее лица чуть-чуть смягчилось, а крепко сжатые на коленях руки немного расслабились.

— Бабушка сегодня не смогла прийти, – отвечает мать. – Но она передает тебе привет. И Тим тоже. Он сказал, что ты можешь восстанавливаться столько, сколько нужно. А еще сказал, что Анна больше у них не работает…

Мать замолкает и прижимает руку ко рту. Она не должна была этого говорить.

— Мам, ну пожалуйста. Я же просил тебя ее не упоминать.

И почему всем так хочется поговорить с ним об Анне? Словно игра в прятки: он прячется от нее, а она его находит. Хотя нет, скорее изводит. Лишь Анне удалось уйти целой и невредимой. Буквально уйти из больницы.

В глубине души он понимает, что Анна не виновата в случившемся: она никак не могла предугадать, что водитель грузовика потеряет управление и влетит в их машину. Однако он не хочет видеть в ее глазах грусть, не хочет, чтобы она подходила к его постели и говорила, что ей очень жаль. Ему не нужно ее сочувствие. Ему вообще ничье сочувствие не нужно. Вот бы только уснуть и проснуться дома, в своей постели, там, в прошлой жизни. Но все же бодрствование мучит его куда меньше сна. Сон дает надежду. Жестокую, очень жестокую надежду. Мохаммед уже сбился со счета, сколько раз ему снилось, как врач говорит, что случилось чудо, что он может идти домой, ведь его позвоночник на самом деле цел. Мохаммед сопротивляется сну не потому, что боится его, а потому, что просыпаться потом слишком больно.