Книга Акулий король, страница 270 – Саша Хеллмейстер

И вернулся назад, не найдя ее на кухне. Он обвел взглядом опустелую комнату, по-прежнему яркую, залитую теплым светом, а тепло свое потерявшую. Подняв взгляд к потолку, понял, что Шарлиз собирает вещи, и, оперевшись о столешницу, постоял так с минуту-другую, потому что злость на самого себя вскипала внутри, как яркий пламень.

А потом, сжав руку в кулак, с трудом укротил поднявшуюся ярость. На языке горько вязло, будто он выпил дешевого алкоголя: с ног после новости, как и после пойла, сбивало так же. Совладав с собой, долго поглядел на тортеллини, убрал их все на доску, накрыл ее пленкой, как Алессия велела, и спрятал в морозильную камеру. Внутри все кровоточило: внешне дон был спокоен.

Он знал, что сильно привязался к Шарлиз, но не понимал насколько.

В Чикаго сеял мелкий дождь, когда Донни Мальяно проснулся один.

Он открыл глаза, посмотрел в окно: за ним было тускло; свет, кажущийся серым, бесцветным, совершенно никаким, не раздражал взгляд. Донни не почувствовал ничего, кроме оглушительной пустоты.

Растерянно проведя рукой по опустевшей же постели, он сел, подложив подушку под спину, и задумался, долетела ли Шарлиз, все ли с ней в порядке. Вчера он заснул поздно; когда закрыл за ней дверь, подался на кухню. Там выпил стакан виски, почти не помня, как наколол туда льда, и долго лежал в кровати, думая – а ну она передумает, ну вернется.

Нет, не вернулась.

Дом тоже опустел. Стал как раньше, только хуже. Донни поднялся, нехотя принял душ, нехотя оделся, завтракать не стал: просто выпил черный крепкий кофе – и все. Внешне он держался по обыкновению спокойно.

Внутри сеяло не хуже, чем за окном.

Там, в груди, застряла такая острая игла, что было трудно даже дышать.

Он знал, что ему предстояло хорошенько все обдумать: обдумывать было неприятно, ведь он мог прийти к мысли, что с Шарлиз ничего не сложится. Не все, оказывается, зависело только от него. Не всему в жизни он был хозяин. Не все было как он планировал.

Он давно не получал отказа, а теперь получил, и это ударило очень больно.

До обеда дон был занят работой. Витале отзвонился ему около десяти часов, сообщил, что доставил девушку в колледж, и прибавил: «Вылетаю дневным рейсом». К пяти часам он был уже в Чикаго и приехал в дом на Голд-Кост. Взбежал по ступенькам, занес руку над дверью, чтобы постучать, но вспомнил, что ему никто не откроет теперь, если Алессии нет в особняке, – и со странным пониманием этого вошел, просто повернув ручку.

Дом был по обыкновению не заперт.

Дон работал в кабинете, тоже как обычно, деловой и собранный, в рубашке и жилете, в очках на переносице. Он сидел перед бумагами, в пепельнице курился дым от неприконченной сигареты. Дверь была настежь открыта, и Витале, услышав «заходи давай», так и поступил. Дон поднял на него глаза.

В его лице не были отражены никакие эмоции. Выглядел он привычно. Только сухо спросил – как она добралась, все хорошо? Ты распорядился насчет нее Коэн?

Витале кивнул и кратко поведал: Шарлиз Кане в полном порядке, крокодилица-ректор в курсе всего, с ней проблем не будет. Донни холодно усмехнулся. Конечно, не будет. С ней – точно нет, а вот с ним самим…

Но больше он не сказал ничего. Только велел Витале подсесть к столу и сообщил: