Книга Время неблагих. Книга первая, страница 56 – Максим Далин

— Как… почему?

— Незаметные, вот почему, — Глейза сузила мокрые глаза, пожала плечами. — Когда замечали — меняли стёкла.

По-моему, в принципе из-за любой такой надписи запросто можно было бы поменять стекло. Не слишком-то полагается такое писать благим из королевского дома, подумал я ещё — и это, наверное, здорово отразилось у меня на лице.

— «Дом Сердца Мира — хлев адского пира», — сказала Глейза и ткнула пальцем в стекло окна с другой стороны от надписей Четверых. — Это проняло даже деда. Он настоял, чтобы убрали.

— А кто такое написал, леди Глейза? — спросил я.

Меня тоже проняло так-то…

— Дядя Эскель, — сказала Глейза. — Брат отца.

— Он же тяжело болел, да? — ляпнул я прежде чем сообразил: не надо бы об этом говорить.

В школе об этом нам уши намозолили до красноты. Сначала все эти скорбные реляции читали каждый день, потом неделя траура… «После тяжёлой болезни, погрузив народ в нестерпимую скорбь…» — ну и само выскочило. Не гожусь я в королевские пажи, вот что.

— Ничего он не болел, — отрезала Глейза. — Спился и умер. Пил, как ломовой извозчик. И куролесил спьяну. Я в детстве его боялась. Интересно?

— Жаль, — сказал я. — Что уже не поговорить с ним.

— Не о чем с ним разговаривать, — сказала Глейза зло и горько. — И я вообще не понимаю, что это я с тобой об этом треплюсь. Кто ты такой⁈

— Я так, — сказал я. — Паж государя Кеннета, наверное. А вы хотите это кому-то сказать. Вы говорите мне, леди Глейза. Я никому не скажу, вы же знаете.

— Я не знаю! — бросила Глейза. Несколько секунд подумала и спросила: — Как ты это делаешь?

— Что делаю-то? — удивился я. — Я ж не делаю ничего. Я только хотел спросить: а можно тут порисовать, а? Попробовать эскиз мэтра Дингля скопировать, тот, где Эральд смеётся…

— Ты хорошо рисуешь? — спросила Глейза, хмурясь.

— Так себе, — сказал я честно. — Даже на десятую часть не так, как Дингль, конечно. Но просто очень хочется… хоть попробовать.

— Зачем? — резанула Глейза.

Я не знал, как сказать. Пожал плечами, развёл руками.

— Ну… чтоб у меня был Эральд… улыбка, в смысле… Я же помню… ну, то есть, если я буду смотреть на копию, я же буду вспоминать…

Глаза и щёки Глейзы вспыхнули.

— Иди за мной, — приказала она и как вихрь подлетела к стене, на которой висели эскизы. Ткнула пальцем. — Этот? Или этот⁈ Ну⁈

Я растерялся.

Карандашный набросок мне было бы легче скопировать. Но эскиз, сделанный маслом, выглядел таким фантастически живым, что я показал на него:

— Этот всё-таки…

И Глейза сделала совершенно безумную вещь. Она вытащила нижнюю часть разборной рамы — и драгоценный эскиз из-под стекла. И сунула мне в руки.

Картон ценнее, чем пуд золота.

Картон, который когда-то, наверное, Эральд держал в руках, как я сейчас.

— Зачем⁈ — поразился я.

— Знаешь, — сказала Глейза и горестно, и злобно, и как-то совсем непонятно, — у меня чего только не просили! Знаешь, я даже выговорить не могу, что именно у меня некоторые твари просили! А что у отца! А у брата что! Но я даже представить себе не могла, что какому-нибудь ослу придёт в голову просить скопировать смех Эральда! И именно это я могу тебе дать, ясно⁈ Просто старая пыльная картонка, измазанная краской, которая тут уже сто лет висит, никогда никому ни на что не сдалась — что, осчастливит тебя⁈