Книга Время неблагих. Книга первая, страница 55 – Максим Далин

Я же с детства постоянно видел портреты Эральда. Но я никогда раньше не видел, как он хохочет. А ещё я подумал, что Четверых никогда не изображают вместе… и в этом было что-то злобно правильное, но я не мог сообразить, что.

— Ты ещё жив? — спросила Глейза.

— Что мне сделается, — сказал я растерянно.

— Тогда смотри ещё, — и она показала на окно в начале Галереи.

За окном снова лил дождь и мок прекрасный дворцовый парк.

— Куда? — удивился я. — В окно?

— На стекло, — сказала Глейза. — Подойди ближе. Вот.

Я подошёл.

На стекле было нацарапано сердечко, в которое кто-то с очень красивым и очень странным почерком, с длинными хвостами у заглавных букв, вписал имена Четверых. Под ним жёстко, глубокими царапинами, буквами, наклонёнными против обычного наклона было написано: «Врата ада заперты. 10-й день св. Фелиона, год н.э. 856», а ещё ниже, изящно и мелко: «День Двух Королей, благослови Господь». Под всеми надписями, крупными и кривыми печатными буквами вывели: «Святая Земля и Златолесье = союз и любовь».

— Это они писали? — еле выговорил я.

— Готов. Ревёшь, — сказала Глейза странным тоном и достала платок. — Вытри лицо. Да, они. Понимаешь, почему мы сюда почти не ходим?

— Нет, — сказал я и шмыгнул носом, хотя очень старался не шмыгать. И платок деликатно не взял: ещё бы мне сморкаться в платок благой принцессы. — Я бы ходил.

— Порыдать?

Я так и не понял, злится на меня Глейза или сочувствует. Ну и наплевать.

— Нет, — сказал я. — Повидаться просто… Интересно, чем на стекле выцарапывали. Гвоздём так чётко не нацарапаешь, как пером написано.

— Алмазом из королевского перстня, — сказала Глейза. Скинула обороты.

А, алмазом… тогда конечно…

Я уже думал, что было бы здорово до невозможности притащить сюда этюдник… ну ладно, просто блокнот и карандаш… попробовать скопировать… не говорю о картинах, но хоть один эскиз, хоть немного похоже чтоб было. Чтоб у меня был хохочущий государь. Потому что он так смеялся… я понял, что мне будет нужно видеть, как он смеялся. Или вспоминать хотя бы.

Я даже уже почти открыл рот, чтобы спросить Глейзу, нельзя ли будет тут порисовать — но вдруг увидел на стекле, ниже, в углу, ещё какие-то почеркушки.

«Мы вас помним, вспомните о нас!» — мелкий угловатый почерк.

Кривой рисунок разбитого сердца.

Я взглянул на соседнее окно.

Если смотреть сбоку — тоже видны царапины. Но сбоку сложно прочесть.

Я перешёл.

«Дед, они здесь», — старательный округлый почерк, как в прописях.

«Отпусти меня отсюда!» — с завитушками и росчерками.

«14 день Св. Окстера-Отшельника, н.э. 948 — дай им дойти и сжечь всё дотла, Господи!» — мелко и криво.

«Я НЕ ВЕРУЮ!» — большими печатными буквами, твёрдой рукой, глубоко прорезая стекло.

Я обернулся на Глейзу. Она смотрела на меня, обхватив себя руками, кусала губы так, что я заметил каплю крови, и слёзы текли по её лицу. Всерьёз.

— Можно, я спрошу, кто это писал? — сказал я.

Мне было ужасно неловко. Но я бы себя не уважал, если бы не спросил. Я так понимал, что это очень важно и принципиально.

Вот тут-то Глейзе самой платок и пригодился. Она прижала его к лицу, к губам — красная точка проявилась на белом. А Глейза сквозь руки и платок сказала:

— Удивительно, что ты заметил. Никто никогда не замечает, даже прислуга.