Книга Фарфор Ее Величества, страница 35 – Максим Далин

Между тем за вагонными окнами начинало темнеть. Мы въезжали в ночь между чёрными в сумерках стенами леса, тусклая луна ныряла в облаках. Поезд ускорил ход — только колёса мерно погромыхивали на стыках рельс.

Я зажёг маленькую лампочку в рожке. Индар устроился в углу, замер, мрачно глядя в окно, в беспросветную темноту лесов. Барн, наоборот, развеселился, начал вспоминать всякие забавные глупости: «Славный огонёк-то какой… А помнишь, ваш-бродь, как на хуторе под Красной Гривой ты курицу положил прям обрядом? А потом её Огли и Дэнг на костерке жарили, в погребе — где дом-то до головешек сгорел…» Я слушал и кивал, мне было одновременно больно, печально и уютно. У меня не получалось вспоминать какой-то конкретный момент — и за этой несчастной одичавшей курицей совершенно безжалостная память, словно светокарточки, показывала мои попытки потом, уже в Солнечных Рощах, откопать в пепле кости Дэнга, а потом — как мы с Барном тащили раненого Огли с открытого места под стену, и Огли орал, что над нами жруны, мы все тут сдохнем, а я орал на Барна, чтобы он оставил нас и валил, а Барн орал на меня: «Не мешай, ваш-бродь, тащи давай!»…

А когда подлая память подсунула Карлу, как на светокарточке, стоящей сейчас на нашем столике, закопчённую, уставшую, с громадными, дикими, светящимися глазами, и Тяпку, которая лизала мои пальцы сухим замшевым языком…

Я понял, что больше не могу.

Я уже чуял запах ада и дыма, а возвращаться в Синелесье, хоть бы и в памяти, мне совершенно не хотелось. И я не мог сейчас думать о Карле, потому что от таких мыслей хотелось взвыть. Поэтому я встал и сказал, что проверю на всякий случай вагон.

Барн немедленно увязался за мной.

И вот в вагонном коридоре-то меня и накрыло.

В купе гвардейцев кто-то пел пьяным и довольно фальшивым голосом: «Кошечка мурлыкала с котиком под ручку на проспекте Ясеней в солнечный денёк», — и ему пытались подпевать, так же фальшиво и таким же пьяным козлетоном. Из другого доносился могучий храп. В купе газетёров кто-то громко рассказывал: «А у неё родинка в виде сердца — знаете где? Не перепутаешь! Каков был скандалище! Когда слушали дело о разводе — билеты продавали, по десятке за штуку!» В купе дипломатов еле слышно беседовали: я слышал шелест тихих голосов, но отдельные слова было не разобрать. Всё было мирно. Коридор освещали четыре рожка, их отражения качались в чёрных окнах — и я вдруг почувствовал дикий цепенящий ужас, ползущий из этой черноты.

Эти взгляды безглазых лиц.

Барн прижался ко мне плечом, шепнул: «Глядят, как в Медвежьем Овраге, да, ваш-бродь? Небось, в Перелесье въехали…» — и показал нож.

— Они не в вагоне, — сказал я. — Они снаружи, вокруг. Не торопись.

— А ну как проберутся? — спросил Барн, заглядывая мне в лицо. — Пугнём их, а, ваш-бродь?

— Побереги руки, братец, — сказал я, прислушиваясь. — Это отвратительно, это всегда отвратительно, но пока безопасно. Их держат печати Валора.

Барн выдохнул.

— А! Тогда конечно…

В купе, где только что пели, кто-то истерически рыдал и бубнил про «дерьмо, дерьмо поганое». Из купе газетёров выскочил Ликстон — чуть не сбил меня с ног.

— Уф! — выдохнул он. — Слава Богу, вы тут, мессир Клай.

— Ты что? — спросил я.

Ликстон смутился, отвёл взгляд — и я заметил, что его мелко потряхивает, как от холода.