Книга Фарфор Ее Величества, страница 33 – Максим Далин

Ликстон положил пачку печатных листов на столик, собрал остальное, поднял свой портфель и тихо спросил:

— Можно потом к вам зайти?

— Конечно, — сказал я. — Не нервничай. Мы же всё обсудили. Ты — наш человек.

Ликстон вздохнул и вышел, прикрыв дверь за собой.

— Что за хлыщ этот Дриз? — спросил я.

— Так этот же! — радостно сообщил Барн. — Этот, как его… по прессе.

— Референт по делам прессы, — поправил Индар. — Очередной идиот, бездна адова. А ты делаешь успехи, лич. Тебя учили приёмам вербовки?

— Кто кого вербовал? — ужасно удивился я. — Он сам напрыгнул. А что, его впрямь могут грохнуть?

— Щелкопёра-то? Да запросто, — Индар потянулся и зевнул. — Дорога, дождь… кажется, что клонит в сон, а спать не могу. Досадно. А что до писунов этих — Эмиш, который собирал информацию для моей леди, считал, что шлёпнуть одного-двух порой очень полезно. Чтобы не зарывались и признавали хозяина. А то — вон какое развелось… независимая газета, не изволите ли…

— Жалко же, — сказал Барн с тихой укоризной. — Люди грамотные и, по всему, хорошие. Вон Ликстон всем правду хочет написать. Должен же кто-нибудь говорить правду…

Индар изобразил на морде комическое умиление:

— Вот же ягнёночек! Барн, ты, братец, полегче, полегче на поворотах-то, а то тебя на лоно Господне живым заберут. Эти хорошие люди тебя за гнутый медяк продадут и к вечеру не вспомнят. Особая порода. Правду он хочет говорить… какую правду, хотел бы я знать, чью — и зачем.

— Конкретно Ликстон тут пишет полезное для нас, — сказал я. — Очень забавно… он ведь потому и психанул, что понял: все эти его красочные описания и светокарточки маршалу придутся очень кстати.

— Этот твой Ликстон совсем на голову нехорош, — сказал Индар. — Писака должен быть при хозяине. Как вымуштрованный пёс: чтоб нос у бедра. Тогда с ним всё будет в порядке, он сможет писать более или менее что захочет, лишь бы не мешало хозяину. И жрать ему будут давать со стола. Сахарные косточки. А этого полудурка на волю потянуло — вот и пошёл бы на перчатки, если бы ты не прицепил его на поводок. Я только одного не понимаю: что у щелкопёров за шило в неудобном месте. Сделал ровно то, что велено. Денег дали и ещё дадут. Но нет, надо проявить свою угнетённую амбицию…

— Ну вот, — сказал я. — Не нравится человеку Норфин. Бывает. Хочется служить нашей государыне — похвальное желание, что ж теперь.

И Барн осклабился согласно.

— Гадёныш, — сказал Индар благодушно. — Шкурка продажная, мелкая. Ещё хозяина решил себе выбрать. А ты спрашивал, за что его шлёпнуть. Вот за это самое: ненадёжный. Своего короля, которому присягал, давно уже продал, маршала только что вломил… думаешь, он будет так уж предан Куколке? Преданность — это вообще не про него.

— За этим я сам прослежу, — сказал я.

— Будто ты так уж ценишь преданность, ваша светлость, — обиженно сказал Барн. — Тебе-то что король, которому ты присягал…

Индар криво усмехнулся:

— Ну да. Король мне — ничто. Как и этот… диктатор… Но… неважно. Ты оставь рукопись на столе, лич. Хочу посмотреть, что они там накопали… может, нам впрямь пригодится.

Вечер случился тихий, спокойный и, пожалуй, приятный.

Нас оставили в покое… и я поймал себя на мысли, что не только Индар, но и я склонен говорить «мы» — то есть, похоже, у нас случилось подобие команды.