Книга Фарфор Ее Величества, страница 15 – Максим Далин

Самое паршивое — что это именно те обряды, которые могут понадобиться в первую очередь. Защита. Разрушение проклятий. Устранение порчи. То, ради чего я и еду в Перелесье, чтоб оно провалилось в свой любимый ад. Всё это — кровь, кровь, кровь. Нельзя работать без жертвы. Научиться бы извлекать хоть капельку крови из каучука, металла и сухих костей!

Я бы гораздо легче резал себя, чем Барна. Я всю жизнь себя резал. Любой некромант живёт между порезами, это так естественно и привычно, что делается без раздумий и колебаний. В каждом из нас накрепко завинчено: у любого обряда есть цена, и, как правило, это кровь и боль.

И вот почему лич — это грязное чернокнижие. Я могу жертвовать только другими. И это такое паскудство, от этого так тянет и щемит душу, что боль воспринимается обычной физической болью.

На фронте это было немного легче морально. Даже когда Барн отдал глаз за то, чтобы меня поднять, это ж не ради моей драгоценной жизни делалось, это потому, что я — оружие, необходимое оружие. Все понимали: убили некроманта — добьют остатки нашего гарнизона. Барн отдал не за меня, а за братиков-солдатиков и Солнечную Рощу. И потом отдавал — за побережье, за государыню, за нашу победу.

А теперь за что ему придётся отдавать? За благополучие этого борова, перелесского диктатора? Нет, разумом я понимаю, что мы продолжаем наш бой, что это тоже ради нашего побережья… и всё равно на душе как-то смутно.

Лучше бы это была моя кровь. Но чего нет — того нет.

Вдобавок Барн — моё слабое место.

Он, конечно, прошёл со мной от городишка Солнечная Роща почти до самой Серой Змейки и многому научился. У него теперь стеклянный глаз и эта самая «фантомная слепота некромантов», как говорят учёные мужи: он видит духов и нежить легко и просто, не напрягаясь, даже днём, как некромант с сильным Даром. Но при этом он… да какой он вояка! Да ещё при чужом дворе, в окружении врагов, когда ад совсем рядом, прямо под боком… Барн для драк в потёмках не годится. Добродушный деревенский парень. Бесхитростный, беззащитный.

Ну вот, извольте, ему хочется кушать… А я думаю: отравить его — раз плюнуть. Порчу он, надеюсь, худо-бедно учует, а вот яд…

В дверь нашего купе постучались:

— Господ прибережцев приглашают на завтрак.

Барн этому приглашению обрадовался заметно больше, чем я. А я шёл за проводником и мрачно думал о Тяпке.

Вот бы мне такую собачку. Она бы чуяла яд не хуже, чем порчу.

Подарите личу некромеханического щенка, а? Я бы сам натаскивал… э, вру себе. Да что говорить, невозможно, всё это глупости. И опыта у меня нет, и со зверями я никогда не имел дела. Тем более с такими, как Тяпка или Ильков обожаемый жеребец Шкилет. Не факт, что удалось бы обучить мёртвого зверя, не факт.

У них души, они как люди. Их понимать надо, а я вот не уверен, что понимаю.

Проводник распахнул перед нами двери в вагон-ресторан — и тут, кажется, что-то понял и притормозил. А на нас дружно посмотрели те, кто там уже завтракал.

О нас вспомнили, когда сами уже уселись. Забавно.

Ну и куда же нам с Барном приземлиться? За стол с гвардейцами из охраны Вэгса? Или за стол газетёров? Или набраться наглости и пойти к самому Вэгсу и дипломатам?

Логично сесть туда, где для тебя накрыли.

Я окинул вагон взглядом — и мне захотелось то ли заржать, то ли прийти в ярость: на противоположном конце вагона, у дверей, на приставном столике, они сервировали завтрак для одного. Для моего Барна, который практически низший чин. С чего бы это господам офицерам из дипломатической охраны сидеть рядом с каким-то ефрейтором-рыбоедом!