Книга Костер и Саламандра. Книга 2, страница 86 – Максим Далин

— Это Барн? – спросила я, показав на шов.

— Я сам, – хмыкнул Клай.

Ну да, подумала я. Кому поручишь себя выпотрошить. Это нужно, чтоб друг был совсем без нервов. Но идея – на грани гениальности: гнилостные процессы и распад Клай притормозил здорово.

— А потроха где? – спросила я.

— Выкинул, – сказал Клай и пожал плечом. – Не с собой же носить.

Логично.

— Внутри засыпал солью, – сказал Клай. – Парни добыли много. Так что не удивляйся.

— Да, – сказала я. – Ты молодец. Боли вообще не чувствуешь?

— Труп же, – ухмыльнулся Клай. – Нет.

— Хорошо бы, чтоб и не чувствовал, – сказала я. – Наверное, неприятно, когда тебя разбирают на части.

— Ты же разбираешь, – выдал он.

Я замахнулась, но удержалась, хотя подначка стоила подзатыльника вообще-то.

— Ладно, – сказала я. – Работаем.

Как я его лепила – я никогда ни до, ни после так не лепила. Я бы, наверное, так лепила Валора разве что, но не довелось – и я вложилась целиком. Я Клая лепила – но… ну… красивого Клая, Клая – если бы жизнь и смерть над ним так не поиздевались, идеального Клая, в общем. И перед тем, как снимать маску, показала ему результат в зеркало.

— Ого! – протянул он. – Ничего себе!

— А я обещала, – сказала я, чувствуя невероятное самодовольство. – Ладно, захлопни пасть, а то всё съедет. Не шевелись, если хочешь быть красивым, – и немного поправила около его рта.

Маску сняла – просто отлично. Срезать плоть с костей и потом их очистить с помощью раствора Ольгера было гораздо тяжелее, просто физически тяжелее, потому что местами она присохла. Клай меня пожалел: взял второй нож для вскрытий – и обдирал собственные ноги и где ещё мог дотянуться, а я – там, где он дотянуться не мог. Я резала и думала: как славно, что я попросила ширму. Мы с Клаем одинаково ушибленные – а люди попроще, пожалуй, могли бы и рехнуться, если бы это увидели.

Клай привязал душу к костям. И мне было жутко, честно говоря, когда я окончательно очистила его скелет от плоти, но чувствовала его присутствие в этих белых костях. Не берусь судить, что он чувствовал. Мне было страшно, просто страшно отдавать мэтру Фогелю его скелет, потому что скелет был Клай, два Узла держали душу надёжно – и я десять раз повторила:

— Пожалуйста, осторожнее. Он одухотворённый. Видит-слышит-понимает. Осторожнее.

Фогель слушал, кивал – а потом вдруг оглушил меня вопросом:

— Э… а разбирать-то его как, леди Карла? Это ж ведь… целиком же надо будет разобрать его, по косточкам. Ведь не то что собачке вашей вставить язычок, простите. Мы ведь, вы сами знаете, каждую кость обрабатываем отдельно, так? Вставляем шарниры – сюда, сюда, вот сюда, здесь пойдут каучуковые вставки, чтоб спина, значит, легче гнулась… Вот сюда идёт бронза, а сюда – опять же каучук… И никак невозможно сделать, чтоб суставы не разбирать. Связки срезать, хрящи опять же…

Я смотрела на череп Клая. Клай ухмылялся саркастически – но ухмыляются абсолютно все черепа. Говорить со мной в таком состоянии он не мог, знак подать не мог. Вот же человек совершил подвиг, настоящий подвиг, а о последствиях, как и полагается, не подумал…

Вокруг нас собрались медики, стояли и смотрели на белые кости Клая – и лица у них были озадаченные. Норвуд тронул скулу Клая пальцем, взглянул на меня снизу вверх:

— Карла, а может, того… отвязать душу? А потом снова привязать? Как Церл?