Книга Костер и Саламандра. Книга 1, страница 93 – Максим Далин

— Значит, нет у нас защиты, – сказала Виллемина медленно.

— Недооцениваешь нас с Броуком, – сказала я. Огорчилась, вообще говоря.

— У вас с Броуком тоже нет защиты, – с горечью сказала моя королева. – Милая моя Карла, я так многого не знаю… и наступает железное, динамитное, электрическое время, перед которым я чувствую себя такой беспомощной… Мы с Рашем раздали субсидии суконщикам, металлургам, на верфи, на алхимические производства – и у меня снова пустые карманы… и ощущение ползучего зла… Мне кажется, я не успеваю – и не понимаю, с какой стороны меня ударят.

Стояла, смотрела, как падает снег, – казалась бледной в этом холодном свете, бледной, уставшей и даже безнадёжной какой-то. Резануло меня по сердцу.

— Может, и не ударят, – сказала я. – Не огорчайся раньше времени. У тебя такой вид, будто нам уже объявили войну.

— Эгмонд умер, – сказала Вильма. – Они очень на него надеялись, ни секунды не сомневаюсь. Он был их человеком, они бы взяли Прибережье голыми руками. Эгмонд бы сам им отдал. Ты ведь не знакома с его свитой… исключительно детки высшей знати Перелесья. Дядюшке Рандольфу в рот смотрел, обожал рассказывать, какая дивная столица в Перелесье, как прекрасен Городской Дворец, какая охота, какой климат – ни тебе штормов, ни тебе тумана. Храм Святой Розы – не нашему чета, служба – истинное благолепие, а не прибережное варварство. Аристократов Прибережья в этой компании за глаза звали рыбоедами… дядюшкин племянничек!

— Если бы не просчёт Леноры, – сказала я, – после смерти Гелхарда тут стало бы очень противно. До нестерпимости.

— Предположу, что мой возлюбленный супруг быстро превратил бы Прибережье в морскую резиденцию Рандольфа, – сказала Вильма, и её лицо сделалось жестоким. Настолько жестоким, что мне было странно видеть его таким. – Наши порты. Южный и Юго-Восточный морской путь. Наши торговые связи. Еретиков, рыбоедов… кровную аристократию Прибережья они считают людьми второго сорта – представь, кто для них простые мужики, рыбаки и матросы. А ещё мне интересно, что станет с церковью Благих Вод и Путеводной Звезды. Святой Орден считает её еретической.

Я слушала – и у меня горели щёки. Меня они тоже считали рыбоедом. Не знаю, что в этом такого уж плохого. Да, мы тут, у моря, едим рыбу, она очень хороша. Если рыбакам удаётся выловить несколько громадных горбаток, почти в рост человека, рыб, у которых жемчужно-розовое и невероятно вкусное мясо, – они гуляют несколько месяцев. Да что горбатки! Обыкновенная серебрушка – такая вкуснятина… в нашей провинции её кладут в пластинку черепицы да так и ставят на жаровню, только посолив и сбрызнув лимонным соком. Она так здорово запекается! Когда серебрушка косяками идёт на нерест – приморские города пахнут жареной рыбой и дымом. И что?

— Виллемина, – сказала я, – а почему это так обидно звучит? Рыбоед…

— Потому что это клеймо, – сказала Виллемина. – Человека второго сорта. Об этом я и говорю.

— Я всё равно не понимаю…

Вильма заглянула мне в лицо:

— Карла, я сама – из других мест. У нас на севере тоже едят мясо. Ты понимаешь: охота, дичь, суровые мужчины загоняют оленя в суровом лесу. Ваши южные прелести вроде вяленых винных ягод, засахаренных персиков, медовики – привозят, они дорогие. А речная рыба – совсем не то, что морская. У меня тоже не было привычки.