Книга Старуха, страница 89 – Анна и Валентина Верещагины

Его брат, правитель второй империи мира – Элдории, основанной преимущественно на северо-восточной части континента и омываемой двумя океанами: с севера – Консульским океаном, а с юго-запада – Лазурным, – Наиль был заметно опьянён то ли вином, то ли своей молодой женой. Длинные грубые пальцы не по этикету охватывали окантовку бокала сверху, заставляя темно-багровое вино лениво плескаться о хрусталь.

Для Розалинды этот жест был зловещим, отбивающим такт приближающейся бури. Она редко видела иначе; лишь в тронном зале те же самые пальцы перелистывали документы.

В противовес этой тихой драме, с другой стороны стола, Кристиан поддерживал видимость беседы со своей мачехой. Его тон был в меру учтив, но за ленивой улыбкой скрывалась исконная неприязнь.

— Матушка, ваше умение оживлять воспоминания о прошлых балах поистине виртуозно, – произнёс он, и в его легкомысленном тоне прозвучал едва уловимый упрёк. — Вы заставляете сожалеть, что я променял ту кадриль на беседу с послом.

— О, Кристиан, ты льстишь моей памяти, — отозвалась Жарлин ядовито-сладко. — Но разве нынешние события не куда занимательнее? Особенно те, что происходят в… восточном крыле. То-то я так часто слышу о твоем присутствии там.

Отношения между ними были ледяным перемирием, которое в присутствии Оскара и императора надлежало соблюдать. Жарлин, аристократка невысокого полёта с завышенной самооценкой, сдерживала язык, но порой позволяла себе подобные шипы, прикрываясь статусом мужа.

Кристиан понимал, что она — лишь одна из хора завистниц, окружавших Розалинду. Императрица, с её бонисийской утончённостью и волосами цвета сплавленного золота и лунного света, казалась существом из иной реальности. И это её, почти болезненное неведение собственного очарования, одновременно манило и раздражало. Кристиан понимал ревнивые вспышки Наиля, но не мог разгадать природу того леденящего напряжения, что сквозило между супругами в каждый момент молчания.

Его размышления прервал взгляд — тяжёлый, подозрительный и проницательный. Оскар наблюдал за ним из-под полуопущенных век. Молчаливый, но красноречивый посыл: «Не смей». Канцлер уловил и осудил ту тень участия, что мелькнула в глазах сына, когда тот смотрел на Розалинду. К счастью, опьянённый Наиль был поглощён беседой с Жарлин.

— А тот момент, Ваше Величество, когда маркиза де Сан обнаружила в своём десерте… не десерт? — воскликнула Жарлин, и Наиль хрипло рассмеялся, его бокал опасно накренился.

Неприятный хохот разбился о неподвижное молчание Розалинды. Даже Оскар читал в её идеальной осанке одно: отчаянное желание исчезнуть.

Канцлер знал... Несколько раз становился невольным свидетелем сцен, о которых не спрашивали. Жестокость Наиля стала для него непреложным фактом, что Розалинда глубоко пустила свои корни в мысли его брата. С покойной императрицей у императора были сухие, деловые отношения, но эта бонисийка пробудила в нём одержимость, и Оскар, будучи аналитиком, в какой-то мере понимал её природу, но не принимал. Сначала ему было жалко девушку, но со временем он научился не зацикливаться, находя брату оправдания.

И вот теперь, наблюдая за происходящим, за Розалиндой, мужчина зафиксировал выразительную перемену. Раньше она была тенью, но теперь эта воспитанная тень обнаружила в себе наглость явить перед ним язвительную искру, чтобы дать отпор его собственной жене, этой «ручной гадюке». Это натолкнуло на размышление о причинах такой метаморфозы.