Книга Латтанский трон, страница 104 – Екатерина Парканская

— А тебя стоит хорошенько отмыть, – сказала она, когда ее пальцы застряли в моих спутанных, пропитанных потом и кровью волосах. – Пойдем.

Она повела меня через коридоры, выложенные вердским мрамором, с нишами, где стояли статуи героев, поэтов и философов. Свет ламп отражался в полированной штукатурке стен, а за окнами – сумерки – было то ли утро, то ли вечер, распознать было сложно. Дом казался бесконечным: переходы, арки, раздвижные панели с резьбой. В воздухе висело все то же ощущение приглушенного богатства. Так строили дома только для тех, кто знал, что власть у них в крови.

Мы вошли в тепидарий – маленькую обогреваемую комнату. Рабыня помогла мне раздеться. Я привыкла быть при Теренции нагой – она сопровождала меня в термы с самого детства. Тело мое было исцарапано, в синяках, но меня это не смущало.

Она провела меня в кальдарий^[30], и, когда теплая вода коснулась кожи, я едва не застонала от облегчения. Рабыня начала натирать меня мягкой губкой с медом и маслом ириса. Когда она добралась до головы и коснулась затылка, я заскулила от боли.

— Тс-с, – прошептала Теренция, гладя меня по намыленному плечу. – Да, здесь… небольшая рана.

После бани она надела на меня тонкое, дорогое, но внешне скромное латтанское платье цвета морской пены. Ткань мягко ложилась по телу, платье запахивалось на пояс с золотым шнуром. Волосы остались мокрыми.

— Времени нет, – сказала Теренция, проводя гребнем по моим выгоревшим прядям. – Слава богам, что тебе их не сбрили.

— Я очень сопротивлялась, – ответила я и слабо улыбнулась.

Внезапно дверь распахнулась.

Вошли двое преторианцев – те же, что провожали меня в триклиний. Их лица были каменными. Наплечники отливали бронзой, за поясами поблескивали гладиусы.

— Пора, – сказал один из них.

Я не сдвинулась с места.

— Куда?

— Нам пора, – повторил он с нажимом.

Я окинула взглядом Теренцию – в ее глазах отражалась тревога. Я медленно встала. Мне было уже все равно, куда меня ведут. Лишь бы Джеди был жив.

Мы шли по дому. За окнами алело солнце, отбрасывая тени на фрески: фигуры на стенах будто оживали и следили за мной. Мы подошли к двери, вырезанной из ясеня, украшенной вставками из бронзы. Один из стражей взглянул на другого, и оба пропустили меня вперед.

Я вошла.

Большая библиотека. Пол – полированный черный мрамор, стены от пола до потолка прорежены полками с пергаментами и свитками. Запах старого папируса, сухих трав. В углу стояла бронзовая статуя Афины с копьем. Свет ламп бросал желтое мерцание на высокие своды, где в кессонах прятались позолоченные орлы. На диване, в багровой тунике, сидел отец. Читал знакомый мне свиток. Его лицо было спокойно, губы едва шевелились.

— Πάντα ῥεῖ καὶ οὐδὲν μένει^[31], – сказал он, не оборачиваясь.

— Когда Гераклит это говорил, он не знал о твоей любви к нему, – ответила я, стоя на пороге.

Он усмехнулся, наконец повернулся ко мне. Его лицо казалось старше при таком свете.

— Это не любовь. Он мой проводник на пути к познанию, – ответил он. – Хотелось бы, чтобы ты это понимала. Чтобы ты… понимала меня.

Я вошла без приглашения медленным шагом, не сводя с него взгляда.

— Не к добру людям исполнение их желаний, – сказала я, цитируя его любимого «плачущего» философа.

Он рассмеялся, как будто все это было игрой. Как будто не он бросил меня в темницу на перевоспитание. Как будто мы до сих пор семья.