Книга Медвежий брод, страница 24 – Юй Сы

— Тепло, – осторожно покосился на ружье Федя. – А вы… ты куда так рано?

— На охоту. Этим и кормлюсь, – сказал Григорий и встряхнул пустой мешок.

Федя вспомнил, как Иван Борисович рассказывал, что отец Гриши был охотником и передал ему свое ремесло.

— И что стреляешь? – спросил он, когда Григорий зашагал по дороге как раз ему по пути.

— Всякую птицу маленько, иногда кабана, иногда зайца. У леса нельзя много забирать, иначе быть беде, – многозначительно сказал Григорий. – Я продаю в городе или сами едим. Зверь – он уважения требует. Зверю сложнее живется, чем человеку.

Федя никогда об этом не думал. Ему казалось, что человеческая жизнь в разы сложнее, чем жизнь какого-нибудь зайца или утки. Но он не стал спорить – с Григорием спорить как-то не хотелось.

Они молча дошли до развилки, откуда поднималась дорога на холм к метеостанции. Федя повернулся, чтобы попрощаться, но Григорий пошел в гору за ним.

— В лес заходить удобнее всего от вас, – пояснил тот в ответ на озадаченный взгляд Феди. – Неужто проводить нельзя? – хохотнул мужчина, и Федя отвел глаза.

Григорий его обезоруживал тем, как разговаривал, как насмешничал, как подмигивал, словно у них есть какая-то общая тайна. Но сколько Федя ни старался, он не мог понять этой фамильярности, будто вросшей в кости другого мужчины, а его разъедавшей как кислота.

Они добрели до вершины и первое, что увидели – Нину, которая стояла посреди поля, глядя на далекие сосны. На ней было белое платье в горошек, щекотавшее щиколотки и топорщащееся на большом животе, когда она выпрямилась с цветами в руках. Она подняла руку к глазам и посмотрела в их сторону.

Григорий цокнул языком. Федя почувствовал, как внутри что-то сжалось, и уже его собственный язык споткнулся о зубы, пытаясь сказать что-то резкое, агрессивное, но он проглотил эти слова, хороня их в животе, и опустил голову. В конце концов, Григорий ничего не сказал… и не сделал. Нельзя запретить людям цокать. А Нина – его Нина, – увидев их, рассеянно улыбнулась и махнула рукой.

Григорий широким шагом направился к ней, и Федя испугался: будто смерч надвигался на его жену и мог унести ее прочь вместе с цветами, ситцевым платьем и букетом полевых цветов.

— Утречка, – сказал Григорий, останавливаясь на узкой тропе перед Ниной.

Федя замер позади, потому что ступать в высокую траву он не хотел, и получилось, что вместо треугольника у них вышла кривая: Нина – Григорий – он.

— Доброе утро, – рассеянно отозвалась Нина.

Она видела, как взгляд Григория обвел ее выпуклую фигуру, задерживаясь на выпирающем пупке, а затем перешел к далеким кронам деревьев. Пауза затягивалась, заполняясь лишь шелестом травы на ветру и кузнечиками. Нине внезапно стало неловко от острой линии носа Григория и черноты его бороды.

Федя выглянул из-за плеча мужчины и сказал:

— Новостей про электричество нет.

Нина посмотрела на его смешную маленькую голову и почувствовала странное облегчение, что она здесь не одна с этим незваным гостем.

— И что нам делать? – неловкость превратилась в легкое недовольство Григорием, застывшим посреди тропы, и то обрушилось на Федю.

Тот почесал нос и шагнул в сторону, погружаясь по колено в траву и чувствуя, как она щекочет икры. Зато так он видел Нину целиком.

— Можете к нам, – сказал Григорий, опуская глаза на Нину. – Как я и предлагал вчера. У нас дом большой, никого не стесните. Городские – ленивые, еще несколько дней не починят. А вы даже печь разжечь не можете, – в его голосе мелькнула усмешка, и он покосился на Федю.