Книга Медвежий брод, страница 23 – Юй Сы

Федя между тем сходил к Ивану Борисовичу и узнал про электричество. Новостей не было, как и вчера, о чем безмятежно сообщил ему староста. Федя спросил, не могут ли они сегодня воспользоваться предложением пожить у соседей, ведь просить снова разжечь печь не очень удобно. Он извинялся и юлил, на что Иван Борисович хмыкнул и сказал, что спросит.

У деревенских все было слишком просто: надо – попроси, хочешь есть – поешь. Федя так жить не привык. В городе жизнь казалась в разы сложнее, извилистее, тернистее, каждое слово приходилось выгрызать зубами, каждую просьбу обмывать слезами и потом. Он в растерянности поплелся домой.

Пес, с которым он завел знакомство в первый день, лежал на том же месте, лениво вытянув лапы. За ним возвышались высокие деревянные ворота с резьбой – грубоватые узоры проступали на поверхности, переплетаясь в причудливую картину. Федя остановился и прищурился. Издалека это казалось нагромождением каких-то фигур, но когда он шагнул ближе, увидел, что там изображена берлога медведя: зверь свернулся вокруг крохотной человеческой фигурки, а за ними схематично была вырезана круглая нора и лес. Резьба была не очень красивой, но сюжет показался Феде странным. Фигурка с длинными волосами была похожа на женщину.

Пес вдруг залаял, и Федя вздрогнул. В воротах открылась небольшая дверь, и вышел человек, который рявкнул:

— Шиш!

Пес заскулил и снова опустился на землю, прижимаясь животом к траве. Он вывалил язык и тяжело задышал, а потом тихо тявкнул.

— О, сосед, – человек заметил Федю и ухмыльнулся. Широкая улыбка пропала в бороде, а Иисус на груди сверкнул серебром в свете солнца.

— Доброе утро, Григорий, – сдержанно сказал Федя, протягивая руку для рукопожатия.

Мужчина опустил глаза и хмыкнул. Затем, когда Федя уже собирался неловко убрать руку, он крепко сжал ее и тряхнул.

— Можно просто Гриша, меня все так зовут, – сказал он. Его черные глаза прищурились. – Ты чего здесь ошиваешься? – Его слова были грубыми, но в голосе сквозил смех, будто он спрашивал шкодливого мальчишку.

Федя смутился.

— Остановился посмотреть на резьбу. Это вы… ты сделал? – Феде никогда не давались переходы на «ты», и всегда казалось, что это слишком неловко. Григорий же, однако, чувствовал себя полностью в своей тарелке.

— Ага, моя работа, – он погладил ворота и повернулся к Феде. – Понравилось?

Федя открыл рот, придумывая что-то вежливое, нейтральное, но Григорий уже рассмеялся.

— Лучше не ври, – сказал он, и черные глаза впились в Федю. – Я это не люблю.

Он был на голову выше Феди, большой и черноволосый, будто медведь, потерявший шкуру. Федя натянуто улыбнулся, чувствуя мерзкий животный страх где-то глубоко внутри: словно он травоядное, а этот человек – хищник. Наверное, так оно и выглядело, вдруг подумал он.

— Стела на площади лучше выглядит, – наконец подобрал слова Федя.

Улыбка Григория стала шире и ярче, как если бы Федя удачно пошутил.

— Моя лучшая работа, – гордо сказал он и коснулся подвески на груди. – Ну что, сосед, тепло было вчера? – С этими словами Григорий захлопнул дверь и поправил на плече ружье.

Федя только сейчас его заметил. Длинное, черное дуло смотрело в небо, стремясь продырявить солнце. Сам Григорий был одет в кожаную куртку и длинные плотные штаны, на поясе у него был толстый ремень с разными приспособлениями: Федя узнал маленький капкан, веревку, нож, а еще на бедре висел изогнутый паранг ^[4]. Он был таким темным, что вытягивал свет из летнего утра.