Книга Улыбайтесь - вы в Египте!, страница 25 – Елена Серебрякова

Узрев свою бывшую, мило преобразившуюся товарку, одна половина ансамбля затаилась в преддверии бури, а вторая приготовилась к развлекательному шоу. Но Тыничкин… Ох уж этот Тыничкин! Опять всех удивил: поговорив с Ириной в своем кабинете при закрытых дверях минут десять, он торжественно объявил, что она вновь допущена сеять доброе и вечное и, плюс к тому, как начинающий и перспективный хореограф с опытом работы в другой стране поставит несколько танцев для программы, которую «Современник» повезет в Китай.

М-да… Этот случай был моментально вписан большими буквами в раздел «Очевидное-невероятное» богатой истории ансамбля и вызвал временное пребывание участников коллектива в прострации. В конце концов некоторые решили, что Тыничкину и Кущиной хватило десяти минут при закрытых дверях на все, а другие, наблюдая такой неожиданный консенсус, списали произошедшее на благотворное влияние перестройки.

До этих ошеломляющих событий Ирина ничем не выделялась из коллектива. Изредка Ермолаич ставил на нее сольные номера, доверил съездить на гастроли в Румынию, потом включил в списки на Мальту, но она неожиданно отказалась. Настоящую причину Ирина объяснила только подруге Леле, танцевавшей в том же «Современнике», но раз за разом «пролетавшей» мимо заграничных поездок:

— В Румынию кто поехал? Двенадцать «неприкасаемых», кто в коллективе сто лет отпахал, а из новичков — чумная Зина да я… Цвет нашей женской половины в четном числе, следовательно, шесть двухместных номеров, а солистки Зины как соседки мне на всю жизнь хватило! Эти, которые из букета нарциссов, сквозь тебя смотрят, а Зинуля — девушка с большими странностями.

— Согласна насчет Зины. То, что ее Ермолаич вечно в пример ставит на лекциях о важности сценической улыбки, уже говорит о многом… — поддакивала ей подруга с прекрасной русской фамилией Ракова. Тыничкин упорно называл ее Сракова в минуты удовлетворения исполнением того или иного шедевра, а если Оля танцевала не в полную силу, без огонька и сценической улыбки, — «студебейкером-бомбометателем».

— То, что ее тридцать два, а может и больше с окраин города видно, это полбеды… Тут не только физические причины. У нее, оказывается, мама умерла два года назад… Я все понимаю: большое горе со всеми вытекающими… Но когда ежевечерне в номере гостиницы Зина становится на колени перед ее фотокарточкой и начинает громко, с выражением докладывать, как был прожит день, что она думала и к каким выводам пришла, это уже слишком!!! Тем более что выводы по поводу прожитых дней у нее тоже странные…

— Она перед фоткой стихи не читала случаем? — поинтересовалась Лелька. — А то мужики говорили, что Зина им свои опусы посвящает. Напишет, например, Балабанову:

— Стихи нет, но песни пела… — рассмеялась Ирина и тут же опять вспыхнула:

— Задолбала меня эта Образцова! Я и сама обожаю в душе песни орать, а Зинуля, как оказалось, несколько лет успешно запевала в народном хоре «Эх, дубинушка, ухнем!». Теперь представь… Я в душе, блаженствую, настроение поднимается, выходит из берегов и вот он — рубеж «Щас спою!»… Я вздыхаю полной грудью и с чувством вывожу: «Из-за о-о-острова на стре-е-ежень…» и далее «Выплыва-а-а-а…», как слышу, что Зина интеллигентно крушит дверь в ванную. Ты, говорит, «а» не так тянешь, надо губы сложить в «о», а тянуть «а». Я ей в ответ: «Спасибо, что вы вовремя вмешались!» и дальше по своему репертуару. Так эта зараза под дверью стоит и на каждое мое «а» комментарии вставляет! И так две недели… Я уже и петь перестала, так Зинуля сама начала предлагать спеть на два голоса «Ой, то не вечер, то не вечер». Ей-богу, была мысль убить ее об стену…