Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 47 – Ольга ХЕ

Свет разбудил её — раньше, чем звук, раньше, чем мысль.

Серый, зимний, мягкий — он сочился сквозь сёдзи неровными полосами, ложился на пол, на смятое покрывало, на его руку — тёмную на белом шёлке, — лежащую на её бедре. Тяжёлую. Горячую. Даже во сне — собственническую: пальцы чуть согнуты, ладонь — полностью раскрыта, прижата к коже с тем бессознательным давлением, которое говорило яснее слов: моё. Здесь. Не отпускаю.

Аяме лежала — неподвижно. Не потому что боялась разбудить (хотя — и поэтому). А потому что — если двинется, если шевельнётся, если вдохнёт глубже — что-то сломается. Эта тишина. Эта — хрупкая, утренняя, невозможная — тишина, в которой было: его дыхание за её спиной, ровное, глубокое, спящее. Тепло — его тела вдоль её, от затылка до пяток, сплошное, непрерывное, как стена. Его запах — ночной, сонный, интимный: пот, кожа, сандал, она сама на нём — всё это смешанное в единый аромат, которого не существовало вчера и который теперь — был. Их общий.

Первое утро, подумала Аяме. Слова — легли в голову тихо, без веса, без паники. Ни одна из привычных утренних мыслей — «где я, когда я, кто рядом, где выходы» — не пришла. Впервые за шесть жизней — просто: утро. Он. Рука на бедре. Свет. Тишина. Впервые — утро не начиналось с инвентаризации угроз. Начиналось — с тепла.

Она осторожно, очень медленно повернулась — в его руке, под его рукой, — лицом к нему. Его ладонь скользнула с бедра на поясницу и осталась там: даже во сне — нашла новое место, легла, прижала. Как будто тело — его тело — имело собственную волю, собственную память, собственную необходимость: держать. Не отпускать. Якорить.

И она — увидела его.

Спящего. Впервые — спящего.

Пять жизней — она видела Кацуро Минамото. Издалека: на приёмах, на смотрах, на заседаниях Совета — фигура в тёмном, прямая спина, жёсткое лицо, глаза, которые резали, как клинок. Ближе: мельком, случайно, — в коридоре, в саду, на улице. И — в последний момент. Каждый раз — в последний: его лицо над ней, искажённое (чем? ужасом? виной? яростью?), пока сакура падала, и нож — горел в животе, и мир — уходил. Тень. Он был — тенью. Тенью у её трупа. Пять раз. Пять жизней. Последнее, что видели её умирающие глаза, — его лицо. И ничего — между: ни голоса, ни рук, ни имени. Только — тень. И подозрение. И страх.

Теперь — он спал. В её постели. На расстоянии дыхания. С рукой — на её пояснице.

Аяме смотрела — и не могла остановиться.

Лицо — во сне — другое. Не мягче (это лицо не умело быть мягким; кости — резкие, скулы — высокие, челюсть — тяжёлая, упрямая, квадратная); но — тише. Морщина между бровями — та, которая днём казалась высеченной навечно, — разгладилась, почти исчезла. Губы — приоткрыты, чуть припухшие (от неё; от вчерашнего; от поцелуев, которые длились — всю ночь, между и после, долгие, медленные, сонные, уже не голодные — сытые, но ненасытные, как будто, сколько ни целуй, — мало). Ресницы — длинные, тёмные, лежащие на скулах тенями. Она не замечала раньше — его ресниц. Не имела возможности. Ресницы — деталь, которую видишь только близко, только в покое, только — когда позволено смотреть.

Его плечи — шире, чем казалось под одеждой. Покрывало сползло — до пояса, обнажив: грудь, руки, шрамы. Шрамы — Аяме считала. Не намеренно — машинально, как считала всё, как привыкла — считать, оценивать, запоминать. Четыре — на правом плече, короткие, параллельные, как следы когтей (меч? копьё? стрелы?). Один — длинный, от ключицы до соска, тонкий, побелевший. Тот — на боку, который она трогала вчера, вытянутый вдоль рёбер, — широкий, грубый, давний. Каждый — история. Каждый — бой, в котором он мог умереть и не умер. Каждый — жизнь, которая продолжилась.