Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 44 – Ольга ХЕ

Теперь — белое. Журавли. И — руки Ханы. И — день, который я выбрала сама. Не — потому что бежала. Не — потому что пряталась. А потому что...

Она не закончила мысль. Хана подняла кимоно — обеими руками, бережно, как младенца — и начала одевать.

Слой за слоем. Ткань за тканью. Белое — на белое — на белое: нижнее, среднее, верхнее, каждое — чуть тяжелее предыдущего, каждое — чуть плотнее, пока Аяме не стала — колонной, столпом, конструкцией из шёлка и серебра, неподвижной, прямой, великолепной. Оби — широкий, жёсткий, расшитый золотом — лёг на талию, как доспех: стянул, зафиксировал, лишил возможности сгибаться, дышать полной грудью, быть — обычной. Сегодня — не обычная. Сегодня — невеста. Символ. Образ.

Волосы — Хана работала долго, кропотливо, с тем выражением сосредоточенного благоговения, с каким монахи переписывают сутры. Подняла — высоко, в сложную архитектуру из прядей и узлов. Шпильки — золотые, с крошечными подвесками в форме цветов: при каждом движении — тихий звон, почти неслышный, на грани восприятия. Как колокольчики. Как — голос, зовущий издалека.

— Госпожа, — Хана отступила на шаг. Посмотрела — критически, профессионально, сквозь слёзы. — Теперь — пудра.

Пудра. Белая, рисовая, тонкая. Лицо — стало маской: фарфоровой, безупречной, нечеловеческой. Губы — алые, прорисованные тонкой кистью. Брови — два мазка, два крыла. Аяме смотрела в зеркало — и видела: не себя. Невесту. Существо — из другого мира, из сказки, из ритуала. Прекрасное — и пугающее. Знакомое — и чужое.

Пять раз, подумала она. Пять раз — начинала сначала. Пять раз — это лицо в зеркале было девятнадцатилетним, пустым, ничего не знающим. И пять раз — старело, менялось, наполнялось — и заканчивалось. Ножом. Лепестками. Темнотой.

Это лицо — шестое. Последнее? Или — нет?

Не думай. Не сегодня.

Дверь — отодвинулась. Отец.

Тачибана Масахиро вошёл — и остановился на пороге, и Аяме увидела: его лицо. Постаревшее. Осунувшееся. Лицо человека, который последние десять лет нёс на плечах умирающий дом — без денег, без влияния, без надежды — и не сломался. Не согнулся. Только — поседел раньше времени и стал — тише, чем был. Он смотрел на неё — на свою дочь в белом кимоно с серебряными журавлями — и его губы дрожали, и он — не плакал, нет, Тачибана Масахиро не плакал, не при людях, не при дочери, — но глаза блестели, и подбородок был — твёрдый, вздёрнутый, гордый, так гордый, что у Аяме — пять жизней опыта, пять смертей, тысяча масок — перехватило горло.

— Отец, — сказала она. Сглотнула. — Вы одобряете?

Он подошёл. Поднял руку — и коснулся её щеки. Одним пальцем. Осторожно — как фарфора, как чего-то бесценного и хрупкого. Его рука — сухая, жёсткая, натруженная (этими руками — перебирал документы, подписывал долговые расписки, перекладывал черепицу на крыше, когда не хватало денег на работников) — подрагивала. Едва заметно.

— Ты — как мать, — сказал он. Тихо. Хрипло. — В день нашей свадьбы. Такая же.

Он не сказал «красивая». Не сказал «горжусь». Сказал — «как мать». И это — было больше. Больше — чем все слова, которые Аяме слышала за шесть жизней.

— Минамото — достойный человек, — добавил он. Убрал руку. Выпрямился — строго, официально, как глава дома, передающий дочь. — Но если обидит тебя — я приеду.