Книга Наша седьмая весна или я стану твоей женой, страница 42 – Ольга ХЕ

Здесь. Всё — здесь. Но — тише. Дальше. Как голос из соседней комнаты: слышен, но не руководит. Потому что поверх него — другой голос. Его. «Аяме.» Четыре слога — и всё остальное тонет.

Хана пришла — с водой, с гребнем, с утренней рутиной, в которую Аяме погрузилась, как в спасение. Привычные движения: умыться, одеться, уложить волосы. Привычные вопросы: «Какое кимоно, госпожа? Завтрак в малом зале? Передать что-нибудь управляющему?» Привычные ответы — на автомате, не думая, потому что думать — опасно, потому что если начнёт — не остановится.

Она выбрала кимоно цвета бледной глицинии — не намеренно, не с подтекстом. Или — намеренно? Она не знала. Не хотела знать. Позволила Хане уложить волосы — проще, чем вчера, без гребней, просто лента и шпилька. Посмотрела на себя в бронзовое зеркало — и увидела: ту же Аяме. То же лицо. Те же глаза. Ничего не изменилось. Снаружи — ничего.

Внутри — всё.

Она вышла в коридор — и замедлила шаг. Прислушалась: к тишине дома, к звукам — далёким, утренним, обычным. Его голос — нет. Не здесь. Не рядом. Может быть — уже ушёл. На тренировку, в ставку, к делам. Может быть — избегает. Может быть — жалеет. Может быть — ночь была ночью, а утро — утром, и между ними — стена, которую он выстроит заново, ровную, вежливую, непроницаемую.

Тачибана-сама. Доброе утро. Вам чаю?

Желудок сжался — от этой мысли. Холодно. Тошнотворно. Так, как сжимался только перед — весной. Перед ножом. Перед тем, что неизбежно и непоправимо.

Вот, подумала Аяме, останавливаясь в пустом коридоре, прижимая ладонь к стене — для равновесия, для опоры, для иллюзии контроля. Вот — то, чего ты боялась. Вот — почему нельзя было. Вот — цена.

Она влюблялась. Не «может быть». Не «кажется». Не — та осторожная формулировка, за которой можно спрятаться, притворяясь, что ещё не поздно, что ещё можно — отступить, отрезать, вернуться к плану. Нет. Влюблялась — по-настоящему. В его руки, в его голос, в его кивок через зал, в его смех у конюшен, в его «Аяме» — четыре слога — и мир переворачивается.

В мужчину, который, может быть, убивает её каждую весну.

В мужчину, который, может быть, не виноват ни в чём.

В мужчину — которого она не знает. Не — по-настоящему. Шесть жизней — и она видела его лицо: официальное, военное, дворцовое. Видела мельком — издалека — чужого. И теперь — близко: его открытое лицо на корточках в пыли, его руку на её затылке, его сердце под её ладонью. Несколько недель в его доме — и ей кажется, что знает. Но она — не знает. Не может — знать.

А если — полюблю. По-настоящему, до конца, без оговорок. И — весна придёт. И — нож. И — темнота. И — пробуждение: снова девятнадцать, снова начало, снова — он не помнит ничего. Ни поцелуя. Ни имени. Ни того, как его сердце билось. Снова — чужой. Снова — начинать. Зная — каково это: быть в его руках. И потерять.

Это будет невыносимо.

Ёширо — было больно. Но Ёширо — прошло. Пережилось. Переболело. Потому что Ёширо — любил ярко, но неглубоко, и она отвечала тем же: ярко, но — поверхностно. Костёр — не пожар. Можно — уйти. Можно — забыть. Четвёртый круг — болел год. Потом — перестал.

Это — не перестанет.

Она знала. С той пугающей, абсолютной ясностью, которая не оставляет пространства для иллюзий: если полюбит его — по-настоящему — то следующее пробуждение (если оно будет; если нож найдёт её снова; если весна — снова — станет могилой) — убьёт не тело. Тело — воскреснет. Как всегда. А вот то, что внутри — то, что ещё осталось живым после пяти смертей, — вот это — не выдержит. Не переживёт — просыпаться с памятью о его губах и знать, что он — снова — пуст. Что для него — ничего не было. Что она — одна — со всем этим. Как всегда.