Книга Инвентаризация чувств, страница 61 – Анастасия Рафаенко

Мастерская Романа находится на четвертом этаже бывшего промышленного корпуса. Из тех зданий, которые в девяностые перестали использовать по назначению, а в двухтысячные сдали всем, кто не вписывается в стерильную офисную жизнь: художникам, фотографам, танцевальной студии, где по вечерам глухо гудят басы, и мастерской по ремонту кофемашин, от которой на лестничных пролетах густо пахнет жженым зерном.

Лифт не работает. На поцарапанных дверях висит бумажка: «Временно не работает». Судя по пожелтевшему скотчу, этому «временно» уже лет пять. На заводе я бы давно завела отдельную папку по этому поводу и завалила бы завхоза служебными записками.

— Он всегда временно не работает, — говорит Роман, заметив мой оценивающий взгляд. Он идет чуть позади меня, словно страхуя на крутых ступеньках. — Здесь все временно, Кира. Кроме лестницы.

Деревянная лестница, темная от въевшейся пыли. На стенах — летопись чужих жизней: царапины от багетов, яркие брызги акрила, надорванное объявление о кундалини-йоге. Роман поднимается легко, пружинисто. На его темно-зеленой куртке свежее пятно охры, на ботинке — засохшая глина с набережной, а рыжие волосы снова живут своей отдельной, непокорной жизнью. В нем нет той выверенной, просчитанной аккуратности, к которой я привыкла на свиданиях. Максим собран, как продающая презентация, Владлен — как бронированный сейф. Роман же выглядит так, будто вышел из дома за хлебом, засмотрелся на небо и случайно написал шедевр и от этой его естественности у меня почему-то приятно щемит где-то под ребрами.

На площадке четвертого этажа две двери. У одной лежит коврик с надписью «Вытри ноги». У другой — ничего, только мазок краски на косяке и приколотая кнопкой записка: «Не стучать, если горит свет. Все равно не услышу».

— Это к вам? — оборачиваюсь я.

— Ко мне, — Роман останавливается на ступеньку ниже, и наши глаза оказываются на одном уровне, он смотрит на меня так внимательно и тепло, что я невольно опускаю ресницы. — Но я все равно часто не слышу. Когда пишу, мир как будто выключают из розетки.

Рома толкает дверь, и она с тихим скрипом открывается без ключа.

— Не запираете? — удивляюсь я, проходя внутрь.

— Знаете, я как-то забываю.

— А если войдут?

— Войдут, — Роман пожимает плечами, помогая мне снять пальто. Его пальцы случайно, но очень бережно касаются моей шеи, отчего по коже пробегают мурашки. — Увидят картины. Может, кому-то понравится. А если украдут и это сделает их счастливее — пусть так.

Я поворачиваюсь к нему, слегка вздернув подбородок. И говорю таким тоном, каким никогда раньше не разговаривала с мужчинами:

— Вы либо очень доверчивый человек, Роман, либо совершенно сумасшедший.

Он мягко улыбается, глядя на мои губы.

— Скорее, просто ленивый в вопросах замков. Но ради вас, обещаю, я подумаю над тем, чтобы установить щеколду.

Я прохожу вглубь. Мастерская Романа — это не беспорядок в привычном смысле. Хаос бывает случайным, а здесь все подчинено своей логике. Холсты стоят у стен плотными рядами: некоторые лицом в комнату, некоторые отвернуты, словно люди, которым пока не разрешили вступать в разговор. На длинном столе у огромного окна — банки с кистями, скрученные тюбики, мастихины, стакан с бурой водой. На полу — заляпанные краской газеты.