Книга Инвентаризация чувств, страница 60 – Анастасия Рафаенко

Присутствует. Я всю жизнь отчаянно стремилась быть полезной, но не уверена, что хотя бы один день по-настоящему присутствовала в своей жизни.

Мы медленно идем дальше. Напряжение спадает, уступая место легкости. Рома рассказывает о пленэре. О том, что свет меняется каждые пять минут и нужно успеть поймать именно этот луч. О том, что лучшие работы получаются не тогда, когда ты судорожно вымеряешь пропорции, а когда перестаешь бояться испортить холст.

— Это очень сложно, — говорю я, улыбаясь. — Перестать контролировать процесс.

— Только для тех, кто привык думать, что если отпустить вожжи, то все тут же развалится, — отвечает Роман, пряча руки в карманы джинсов.

Я смотрю на него прищурившись.

— Откуда вы знаете, что я так думаю?

Рома пожимает одним плечом. В его глазах пляшут смешинки.

— Профессиональная деформация. Я смотрю на людей.

— И что вы видите?

— Не всегда то, что они так старательно пытаются показать. Вот, например, я вижу, что строгий главный бухгалтер сейчас очень хочет улыбнуться, но почему-то сдерживается.

Я не удержалась и рассмеялась. Звонко, открыто. Я могла бы испугаться его проницательности. После Кирилла я бы замкнулась. Но в Романе нет агрессивного напора. Он не вскрывает человека скальпелем, чтобы доказать свою власть. Он смотрит так, как художник смотрит на закатное солнце: внимательно, бережно, не требуя, чтобы свет объяснил, почему он именно такой.

Когда мы выходим из галереи, на улице уже совсем темно. Февральский воздух все еще обжигает холодом, но он стал заметно мягче. Где-то вдалеке со разогретой за день крыши звонко капает талая вода. Мы останавливаемся у крыльца.

— Возьмите портрет, — говорит Роман.

— Вы отдадите его просто так? — я чуть наклоняю голову, глядя на него снизу вверх.

— Конечно. Он ваш. Вы его соавтор.

Рома достает рисунок и заворачивает его в плотную крафт-бумагу. Аккуратно, бережно перевязывает грубой бечевкой. Его пальцы двигаются уверенно, со знанием дела. Я забираю сверток. Держу его двумя руками, как что-то невероятно хрупкое, хотя это всего лишь кусок картона и грифель.

Домой я иду пешком. Ветер играет моими распущенными волосами. В руках у меня пакет, в котором нет ни покупки по акции, ни чека с НДС, ни какой-либо практической пользы. Только рисунок. Это первый предмет за всю мою долгую, длившуюся тридцать три года жизнь, который был создан не потому, что я кому-то помогла, за что-то заплатила, пригодилась или стала удобной. Кто-то просто увидел меня. Оставил для меня место. И создал из этого чистую, живую линию.

Дома я разворачиваю рисунок и некоторое время просто держу. Потом вешаю над аквариумом. Дебет, Кредит и Сальдо плавают внизу. Женщина в профиле смотрит на воду сверху. Получается странная композиция: мои рыбки и я, нарисованная человеком, который назвал мои глаза теплыми. Я стою между ними. Быть увиденной оказалось страшнее, чем быть оцененной. Оценку можно оспорить: не так, не про меня, вы не знаете. А видимость — нет. Если кто-то увидел, что ты существуешь, становится сложнее продолжать жить так, будто тебя нет.

Я тридцать три года существовала как факт, требующий заключения.

Подходит. Не подходит. Полезна. Недостаточно. Удобна. Справится. Переведет. Потянет. А тут — просто факт: я есть. И, кажется, этого уже достаточно, чтобы кто-то взял карандаш.