Книга Искры осени, страница 20 – Л. В. Риверс

Снаружи буря свирепствовала сильнее, вода стекала по стеклам, словно мир пытался смыть с себя всё лишнее. Я поставила последнюю книгу на полку, отступила, чтобы полюбоваться порядком, и… оно накрыло меня. Нежеланная дрожь вдоль позвоночника, возвращающая к ночи, которую я так старалась забыть.

Два года назад. Дождливый вечер, погода почти как сегодня.

Звук был тем же — дребезжащие оконные рамы старой квартиры, город, утопающий в бесконечном сером. Я сидела на диване при тусклом свете лампы и смотрела, как стрелки часов проходят мимо десяти, одиннадцати, полуночи. Ужин остыл уже давно. Я смотрела на нетронутую пасту на столе и теребила подол своей рубашки до боли в пальцах.

Когда замок наконец щелкнул, сердце подпрыгнуло. Но это был не подъем. Это был страх. Тяжелый и безошибочный. Он вошел, стряхивая дождь с волос, пахнущий виски и дымом. Его рубашка была смята, галстук сунут в карман, будто он забыл о нем. Он даже не взглянул на меня.

— Где ты был? — мой голос прозвучал тихо, но острее, чем я собиралась.

Он швырнул ключи на стол — грохот заставил меня вздрогнуть.

— На работе.

— Уже за полночь, — сказала я. — Работа не длится так долго. Не твоя.

Его плечи напряглись. Он обернулся, лицо потемнело, глаза сузились, будто я обвинила его в преступлении.

— То есть теперь ты за мной следишь?

— Я волновалась, — я медленно поднялась. Горло сжалось, но слова всё равно вырывались. — Ты приходишь всё позже и позже. Не отвечаешь на звонки. Не объясняешь, где был.

Он рассмеялся — коротко, горько.

— Ты думаешь, я тебе изменяю, да?

Это слово повисло в воздухе, как лезвие. Я хотела забрать его обратно, вонзить себе в грудь, лишь бы не оставить его, между нами, но было уже поздно.

— Я просто… — глаза защипало. — Я просто хочу правды. Пожалуйста.

Он с силой ударил ладонью по столу. Звук заставил меня вздрогнуть.

— Боже, какая ты жалкая. Постоянно ноешь, постоянно подозреваешь. Ты вообще понимаешь, как это утомляет? Я работаю весь день, надрываюсь, а потом прихожу домой. И что? Вижу тебя, ревущую и обвиняющую меня в чем-то?

— Я не обвиняю…

— Обвиняешь. — Его голос взлетел до крика, острый, как нож. — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь, когда я опаздываю? Будто ждешь, чтобы поймать меня на чем-то. Ты параноик. Ты неуверенная. Ты… — он взмахнул рукой, и на лице отразилось отвращение. — Ты жалкое недоразумение, Эмбер.

Слезы полились — горячие и неостановимые. Я прижала ладони к лицу, пытаясь их сдержать, но рыдания всё равно вырвались наружу. Такие, что трясут грудь и царапают горло. Безобразные.

Он не двинулся. Не смягчился. Просто стоял, глядя на меня так, будто моя боль была еще одним его раздражителем.

И сквозь собственные рыдания я вспомнила то, что однажды сказала бабушка. Мы пекли печенье — мука опылила её фартук, её руки были теплыми, пока она формировала тесто. Она сказала: «Мужчина, который видит твои слезы и чувствует только злость — это не тот, кто тебя любит. Такой мужчина любит только себя».

В ту ночь её слова вернулись так ясно, что я почти слышала её голос сквозь бурю за окном.

Я опустила руки, щеки горели, глаза опухли. Он всё так же смотрел на меня с холодной яростью, будто я — досадная помеха.

— Посмотри на себя, — процедил он. — Еще удивляешься, почему мне не хочется домой приходить? Вот почему. Ты превращаешь всё в сплошное страдание.