Книга Измена. Перекроить жизнь, страница 48 – Ева Шах

Я стояла посреди его кабинета, сжимая в руках остывший капучино, и чувствовала, как внутри поднимается знакомая, липкая, тошнотворная волна.

Паника.

Не та, бодрая, мобилизующая, которая была вчера на сцене. А другая — глубокая, корневая, которая шептала: «Ты не справишься. Ты всегда всё портишь. Ты — самозванка. Твоё место — дома, на кухне, в серой футболке, подальше от взрослых дяденек с деньгами».

— Сядьте, — сказал Гордеев.

Я не села.

— Сядьте, Громова, — повторил он. — Ваши ноги сейчас не держат вас лучше, чем вчера. Я вижу.

Я села. Потому что он был прав — колени тряслись.

— Я… я не знала, — сказала я, глядя в свои руки. — Я думала… после вчерашнего всё будет проще.

— Никогда не будет проще, — сказал он. — Каждый раз, когда вы будете подниматься на ступеньку выше, кто-то будет пытаться скинуть вас вниз. Это не потому, что вы плохая. Это потому, что вы — новая. А новым всегда приходится доказывать в десять раз больше.

— И как мне это доказать? — спросила я, поднимая на него глаза. — У меня нет денег. Нет связей. Нет… нет мужа-олигарха, который бы за меня заступился.

— У вас есть я, — сказал он. — Этого недостаточно?

Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, как камень.

— Вы — мой начальник, — ответила я. — Не муж. Не отец. Не… — я запнулась, — не спасатель.

— А вы и не нуждаетесь в спасателе, — сказал он. — Вы нуждаетесь в человеке, который скажет: «Это дерьмо, но мы его переживём». — Он откинулся на спинку стула. — Итак, план такой. У нас есть три недели, чтобы найти новых инвесторов. Не тех, кто даст деньги на всё сразу, а тех, кто даст на первый этап производства. Достаточно, чтобы сшить первую партию и запустить продажи.

— Три недели — это очень мало, — сказала я.

— Это дохрена, — возразил он. — Если работать правильно. — Он повернул ко мне экран. — Вот список людей, которые не читают утренние новости. Точнее, читают, но им плевать. Потому что они — либо старые друзья, либо новые враги моего бывшего работодателя. У каждого — своя выгода. Наша задача — сделать так, чтобы их выгода совпала с нашей.

Я смотрела на список. Имена, фамилии, компании. Ни одного знакомого.

— Вы думаете, они согласятся? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил он. — Но если мы не попробуем — точно нет. — Он встал, подошёл к окну. — Громова, я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Вчера вы выиграли битву. Но война только начинается. И в этой войне не будет красивых выходов на подиум и оваций. В этой войне будут ночи без сна, отказы, унижения, сплетни, предательства. И если вы сейчас сломаетесь — вы проиграете. Не мне, не Андрею, не инвесторам. Себе.

Я сидела, сжимая пальцами подлокотники стула, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается. Не страх — страх уже прошёл. Злость. Холодная, белая, как та сталь в его глазах.

— Вы думаете, я не знаю, что такое война? — спросила я тихо. — Вы думаете, десять лет в браке с человеком, который называл мои мечты «баловством» — это не война? Вы думаете, рожать детей, зная, что муж в это время в Париже с очередной моделью — это не война? Вы думаете, просыпаться каждое утро и чувствовать себя мебелью — это не война?

Я встала. Подошла к нему. Встала так близко, что чувствовала тепло его тела.

— Я прошла эту войну, Гордеев, — сказала я, глядя ему в глаза. — Я выжила. И я не для того выжила, чтобы сломаться из-за каких-то цифр в таблице. — Я взяла его за руку — его тёплую, шершавую руку — и положила себе на грудь, туда, где колотилось сердце. — Чувствуете? Оно бьётся. Оно не остановилось. Оно не остановится.