Книга Благотворительница, страница 122 – Наталья Шнейдер

Елизавета Павловна слушала, не опуская глаз. Марья Петровна не вмешивалась.

— Сейчас там спокойнее, чем говорят в гостиных, — продолжил Вранов. — Если ваш брат писал, что здоров, у вас есть основания ему верить.

— Не всякая задержка означает беду, — заученно повторила Елизавета Павловна.

— Не всякая, — подтвердил Вранов. — Это стоит помнить.

— Спасибо, ваше превосходительство.

Она снова опустила ресницы.

Марья Петровна, как мудрая мать, дожимать не стала. Ход сделан, фигура встала на нужную клетку. Генерал ответил не формально, а всерьез, по-человечески. Я почти зауважала ее.

За столом снова заговорили о дорогах, весне и о том, как трудно бывает дождаться письма, когда то размывает тракт, то ломается мост, то у ямщика внезапно обнаруживается философский взгляд на срочность. Белозерова рассказала о каком-то письме, шедшем из Симбирска почти месяц. Покровская заметила, что ожидание иногда учит смирению лучше проповеди. Арсеньева, разумеется, выразила сомнение, что почта вообще способна кого-либо чему-либо научить, кроме недоверия ко всему человечеству.

Варвара Федоровна молчала, будто человек, оказавшийся в ненужном месте в ненужное время. Наверное, в последние дни вокруг нее было слишком много людей, бумаг и чужих решений. Больной отец, дядя, типография и ее работники, заказы, опека. Теперь еще губернаторский обед с Арсеньевой, которую Господь, вероятно, создал в порыве особенного педагогического вдохновения.

Вранов тоже молчал больше, чем говорил. Внимательно слушал, подавал реплики, когда это уместно, и слишком старательно не смотрел на Варвару. Именно поэтому я была уверена, что он ее видит.

Градский же такой выдержкой не обладал. Он держался прилично, но слишком часто оказывался готов пододвинуть соус. Все это делалось безукоризненно, с той самой адъютантской учтивостью, к которой невозможно придраться. Кроме того, что она все время случалась в окрестностях Варвары Федоровны.

Вранов наконец отложил вилку.

— Признаюсь, Анна Викторовна, — сказал он, повернувшись ко мне, — такой рыбы мне давно не подавали. В столичных ресторациях чаще заботятся о названии блюда, чем о его вкусе.

Варвара Федоровна оживилась.

— Анна Викторовна, простите за странную просьбу. Не сохранилось ли у вас случайно каких-нибудь столичных ресторанных меню? Мне хотелось бы посмотреть, как они сделаны.

За столом стало тихо.

Варвара быстро добавила:

— Для работы.

Недостаточно быстро.

Арсеньева на дальнем конце стола медленно подняла глаза. Мне остро захотелось зажмуриться. Что бы она сейчас ни сказала, это будет произнесено достаточно громко, чтобы услышали все.

— Ресторанных меню? — переспросила она. В голосе не звучало ничего, кроме легкого интереса, однако у любого нормального человека, к которому были бы обращены ее слова, похолодели бы пальцы. — Как любопытно. Печатное дело, оказывается, требует от барышни знакомства с такими сторонами городской жизни, о каких иные дамы узнают только по пересудам.

Я мысленно ругнулась. То, о чем другие бы промолчали, Арсеньева произнесла вслух: барышни по ресторациям не ходят. Туда и глубоко замужние дамы заглядывают не иначе как под руку с мужем только по крайней необходимости.

Варвара спросила про меню для работы — бог знает, что она хотела в них увидеть, возможно, образец дизайна. За столом услышали — точнее, получили возможность сделать вид, будто услышали, — что незамужняя девица знает о ресторациях больше, чем положено. А сами ресторации, как я уже начинала понимать, в приличном воображении существовали не как простой общепит, где кормят за деньги, а непременно с мужчинами, отдельными кабинетами и прочими радостями чужой испорченности.