Книга Благотворительница, страница 121 – Наталья Шнейдер

Варвару этикет развел и с Градским, и с Врановым. Случайность была настолько приличной, что к ней невозможно было придраться. Кажется, оба мужчины тоже это понимали: Вранов стал чуть неподвижнее, а Градский слишком тщательно занялся своей салфеткой.

Андрей на противоположном конце стола оказался между Арсеньевой и Покровской. Я посмотрела на него с сочувствием. Между нравственным законом и светским ядом даже губернатор выглядел не хозяином губернии, а человеком, которого этикет посадил за стол в воспитательных целях.

Первой подали грибную похлебку. Постную, с перловкой и кореньями, но такую густую, словно Тихон решил в очередной раз показать всем, что постный стол не обязан быть аскетичным. За похлебкой последовала рыба. К рыбе подали хрен — свежий, злой, пробирающий до слез. Рядом встали горчица, кислый соус, соленые грибы, квашеная капуста и моченая брусника — все, что щипало, жгло и обещало добраться до самой души быстрее любой проповеди.

Справа от меня Вранов увлеченно добавлял хрен к рыбе. Человек, десять лет прослуживший на Кавказе, наверняка встречал вещи пострашнее корня, натертого доброй поварской рукой. Слева Градский взял соус, покосился туда, где сидела Варвара Федоровна, и снова не слишком убедительно сделал вид, будто весь его интерес сосредоточен исключительно на рыбе.

Андрей держался с обычным безупречным спокойствием. Арсеньева выглядела так, будто даже хрен мог стать поводом для светской сплетни. Покровская, напротив, одним своим присутствием напоминала, что пост — не только про то, что кладут в рот, но и про то, что из него выпускают.

Впрочем, судя по выражению лица Арсеньевой, ее это не смущало.

— Скоро начнется распутица, и письма снова пойдут с задержкой, — сказала старшая Ладынина, обращаясь ко всему столу разом.

— В это время года почта всегда испытывает наше терпение, — согласилась Белозерова.

— Особенно терпение матерей.

Я покосилась на Вранова. Заход был тонким: не «обратите внимание на мою дочь», а «вот девица, которая умеет ждать военного».

— Я передал ваше письмо с надежной оказией, Марья Петровна, — сказал Вранов. — Но скорого ответа обещать не стану. Кавказская почта и без распутицы бывает непредсказуема.

Значит, тот чуть более глубокий поклон в гостиной мне не привиделся. Похоже, обеим Ладыниным было за что благодарить генерала.

— Мы очень вам обязаны, ваше превосходительство, — сказала Марья Петровна.

— Пока не за что благодарить. Письмо еще должно дойти.

— Лиза очень тревожится за брата. — Марья Петровна вышла на охоту не с кружевным сачком, а с дальнобойным орудием. — Они с детства были очень дружны.

На лице Андрея промелькнуло что-то, что я не успела разобрать. Елизавета Павловна, до сих пор безупречно молчавшая, подняла глаза. Впервые со времени ее появления движение не было выученным.

— Он всегда пишет, что здоров. — В ее негромком голосе послышалась искренняя тревога. — Даже когда болел после ранения. Мы узнали только потом.

Мгновение передо мной сидела не фарфоровая барышня, выставленная в нужном свете, а сестра, которая боится за брата и ничего не может сделать, кроме как ждать письма.

— С Кавказа часто пишут короче, чем следовало бы, — сказал Вранов мягче обычного. — Мужчины быстро учатся выделять главное: жив, здоров, служу. Остальное становится или неважным, или лишним, особенно если письмо идет матери или сестре.