Книга Чудно узорочье твое, страница 82 – Татьяна Луковская

— Прости меня, — простонала она, и он словно услышал и осторожно чмокнул ее в макушку. Осьма тихо выскользнула на двор.

— Я отработаю, ты не думай, — подняла голову Зорька.

Пустое — махнул Данила. Так они и сидели рядком, каждый переживая свое. Дверь скрипнула.

— Выйди, хозяйка, там тебя кличут, — махнула от двери Осьма.

Зорька нехотя поднялась, выскальзывая из теплых объятий, и пошла на двор.

У калитки стоял взлохмаченный как прежде Кирша и держал за шиворот худого ма́лого в порванной до пупа серой рубахе, тот уже не рвался, а смиренно болтался в крепкой руке.

— Отдавай, что взял! — рявкнул дружинник.

Малый шмыгнул расквашенным носом и протянул Зорьке кошель.

— Благодарствую, — взяла она, теряясь.

Хорошо, что нашелся заступник, вернувший украденное, да дурно, что им оказался именно «ярыжник».

— Не теряй более, — блеснул зубами Кирша и потащил татя восвояси.

А Зорька так и стояла, рассматривая злополучное серебро, что утекало из дому да все возвращалось.

[1] Запона — девичья верхняя одежда поверх рубахи.

Осень пришла как-то внезапно. Было — было тепло, солнечно, луга вдоль Колокши за городней пестрели цветами, пчелы прилежно собирали мед. И казалось, что так будет всегда. Да, трава стала жестче, побурела, в листве, нет — нет, да и проскочит желтый лист, а молодые быстрокрылые ласточки начали сбиваться в шумные стаи, ну и что с того? Земля теплая, даже паркая, небо высокое чистое, воздух полон дурманом разнотравья — верные приметы лета. Но вот набежал студеный полуночный ветер, притащил с собой пухлые, что пена у взбродившего кваса, облака, а за ними подтянулись и унылые серые тучи, пролившиеся мелким дождем, сразу похолодало. А нынче так и вовсе поливает, как из худого ведра.

Зорька с неосознанной тоской стояла у раскрытой двери и смотрела на залитый влагой двор.

— И куда только наш хозяин запропастился? — оглянулась она к тянувшей пряжу Осьме. — Нешто по такому дождю можно чего мастерить? Вымокнут да простынут.

— Никто сегодня на работу не пошел, — отозвалась Осьма.

— А наш тогда куда подался? — встревожилась Зорька.

— Да мало ли, может, кто по чарочке пригласил опрокинуть.

— И такое бывает? — подивилась Зорька, никогда не видевшая Данилу во хмелю.

— Редко, да случалось. А то у Бакуна сидит, то уж частенько, сдружились они.

У Зорьки неприятно кольнуло в груди, но тут калитка скрипнула и во двор забежал Данила, что-то прикрывая полой мятли[1]. Он в несколько прыжков пересек двор и взбежал на крыльцо, чуть не столкнувшись с Зорькой, широко улыбнулся, указывая на прикрытый короб.

— Чего принес? — потянула шею Зорька.

Он утвердительно кивнул и бережно поставил свою ношу рядом с печкой прямо на пол. Зорька посеменила за ним, нагнулась. Ухо уловило приглушенный топоток и писк. Данила снял мятлю.

— Какие маленькие! Желтенькие! Ладненькие! — всплеснула Зорька руками, оглашая избу восторженными криками.

— Чего там? — оторвалась от работы Осьма.

— Цыплятки. Один, два, три… Десяток. Мои вы хорошенькие, — заворковала Зорька, осторожно пальчиком дотрагиваясь до пушистой шубки. — Где ж взял таких?

Данила лишь пожал плечами, снова улыбаясь. И Зорька счастливо улыбнулась.

— Теперь свои яички будут. А мы с тобой, Осьмуша, как знали, жита с запасом прикупили.