Книга Чудно узорочье твое, страница 79 – Татьяна Луковская

[2] Отрок — здесь младший дружинник.

В церковь Зорька приоделась, вытащила из короба все самое лучшее — глиняные бусы, малеванные рукой батюшки, берестяное очелье, обшитое льняной тряпицей с вышивкой бисером да речным жемчугом. Серебряные заушницы звякали у висков, рубаха под запоной[1] убрана по оплечью красными петушками да курочками.

— Да я управилась, будем выходить? — окликнула она Данилу, уже привычно забегая перед ним и заглядывая в лицо. — Идем? — перебрала пальчиками для верности.

Он коротко махнул и подался к двери.

Нынче Данила был одет в чистую рубаху, подпоясан добрым кушаком, а вместо поршней на ногах красовались сапоги, не хуже, чем у дружинного Кирши.

Они с Зорькой пошли рядком, только она на полшага позади, хозяину следует выступать первому, уж тому ее дома обучили. Последней семенила Осьма, накрывшаяся поверх беленого повоя цветастым убрусом.

Зорька красовалась пред Данилой, все время теребя бусы и оправляя очелье, смори, мол, какая я сегодня нарядная, но стоило выйти на широкую площадь торга, как настроение угасло, что лучину затушили. Новые подруги Белена да Липка радостно замахали ей руками еще издали. Как же богато они сегодня были обряжены, сколько серебра нашито на их очелья, как оттягивали их шеи ряды бус из самоцветов, а на руках ловили солнечные лучи начищенные до блеска медные обручья, ну, чистые боярыни! Куда уж Зорьке с ними тягаться. Она искоса посмотрела на Данилу, но тот раскланиваясь со знакомыми, не обратил на девок никакого внимания, да и они на него тоже.

Вредные мальчишки, перекрыв немому каменщику дорогу, стали кривляться и мычать, изображая его немощь.

— А ну, вон пошли, я вам задам! — орлицей кинулась на них Зорька.

Те отбежали на безопасное расстояние, но не унялись.

— Вот хворостину-то достану, сидеть седмицу не сможете! — погрозила защитница, но Данила перехватил ее руку и показал, мол, оставь, чего с них, неразумных, взять. Он был спокоен и на потешников не обращал внимание.

— Оставь, — махнула и Осьма, — без толку. Вот ежели б хоть раз поймал да оттаскал за уши, тогда был бы толк, а так.

— А чего ж их родители им не объяснят, что так-то не следует творить? — оскорбилась Зорька, будто это ее осмеяли.

— Недосуг родителям. Пошли, пошли, чего всполошилась? Будешь так обо всем переживать, сердца не хватит, — потянула Осьма хозяйку за рукав. — На вот яичко, пойди тому убогому на паперти подай.

Зорька взяла яйцо и пошла к сидевшему полуголому старцу, тот мотал плешивой головой, всех крестил и бормотал: «Покойтесь с миром, рабы Божии. Господь вас примет в райский чертог». Зорька бочком придвинулась и быстро положила ему яйцо на колени. Юродивый улыбнулся ей щербатым ртом и кивнул «благодарствую».

— Разве можно такое живым сказывать? — бросила она ему с упреком.

— Так разве правду можно скрыть, — пожал плечами юродивый. — Венчаться, простая душа, приходи. Я тя с любым повенчаю.

— Попы венчают, тебя и в церковь-то в таком срамном виде не пустят, — фыркнула Зорька.

— Бог впустит.

— Пойдем, чего ты тут застряла, — снова потянула Осьма хозяйку, — подала да дальше ступай.

— Чего он такое бормочет? Нешто можно так сказывать? — зашептала Зорька Осьме. — Живых покойниками называть, недобро это.

— Блажной, чего с него взять, — отмахнулась челядинка.