Книга Гостиница, страница 106 – Кит Даффилд

(Перевод с финского)

Мой малыш. Моя потеря. Все думают, что он умер, но это неправда. Руско где-то там, далеко, и он ничего обо мне не знает.

Из-за этого я переживаю больше всего. И это самая глубокая из всех ран, которые нанес мне Хенрик. Она хуже всех изнасилований, всех издевательств и всех манипуляций. И даже хуже того, что он стер с лица земли мою деревню.

В начале наших отношений, летом тысяча девятьсот восьмидесятого года, я забеременела и, посчитав дни, поняла, что ребенок не от Хенрика. Отцом был мой бывший парень Бабатунде, студент из Нигерии, учившийся у нас по обмену. Мы познакомились дождливым днем в одной из стокгольмских галерей. Некоторое время встречались, но потом на сцене появился Хенрик, а Баба исчез. Я часто задавалась вопросом: а не пригрозил ли ему Хенрик, чтобы убрать с дороги?

Когда я сказала Хенрику, что ребенок не от него, отношения испортились очень быстро. Он настаивал, чтобы я сделала аборт, и я впервые увидела, как безобразно он может себя вести и какой он самовлюбленный эгоист. Тогда он еще не имел надо мной власти, и я не изменила своего решения, однако, когда малыш родился, Хенрик вынудил меня отказаться от него. Убедил, что так будет лучше. Я слишком ослабла и была как в бреду после родов; мне кажется, я вообще не понимала, что происходит.

Ребенок родился мертвым. Так должны были думать наши друзья и родные. И даже мы сами.

Годы спустя, когда появилась Инка, я была на седьмом небе от счастья. Я наконец обрела любимого ребенка, свет в той тьме, которую принес в мою жизнь Хенрик. Но я по-прежнему думаю о Руско. Каждый час, каждый день. Боюсь, это сведет меня с ума.

Я больше себе не принадлежу.

Бывают дни, когда из моей памяти выпадают огромные отрезки времени. Я не знаю, где была весь вечер и что делала. Я просыпаюсь в своей хижине, в темноте, замерзшая, как ледышка, вся в грязи, ветках и листьях, совершенно одна. Мне снятся жуткие сны о зверях, которые обитают в лесу, о горящих красных глазах, изломанных ногах, топчущих землю.

В то же время события сорокалетней давности я помню так ясно, будто все это было вчера. Помню лицо моего малыша, которого держала на руках всего один драгоценный раз. Помню его тихий плач, его волшебный запах. Его милую левую ручку с двумя короткими пальчиками, такую крошечную на моей ладони.

Хенрик не захотел взять его на руки, даже взглянуть отказался. Если бы он встретил Руско сейчас, он бы не узнал эти пальцы. Ни за что не догадался бы, что мужчина, стоящий перед ним, это мой взрослый сын. Руско не его плоть и кровь, так что для Хенрика он все равно что умер, поэтому он с легкостью солгал, что мы потеряли малыша. В каком-то смысле он и сам в это верил. Ребенок исчез. На самом деле его никогда и не было.

Руско усыновила пара из Америки, и это все, что я знаю. Они были состоятельными людьми, приехали по делам и жили в Стокгольме, но в итоге, конечно, вернулись в Штаты. Они много лет пытались зачать ребенка, но безуспешно. Мы отдали им Руско, а они подарили ему новую жизнь. И наверное, новое имя. Совсем непохожее на то, которое было вначале, где-то там, в бесконечной дали от места, где он родился.

Я больше не получала известий от Бабатунде. Иногда я думаю о нем и даже не представляю, что с ним стало. Но Руско, мой единственный сын? Я сердцем чувствую, что он жив!