Книга Тени княжеской усадьбы, страница 127 – Елена Михалёва

Резкий ветер, пахнущий снегом, угольной пылью и речной водой с Невы, ударил ей в лицо, заставив вздрогнуть и втянуть голову в плечи. Снежинки цеплялись за ресницы и таяли на разгорячённых щеках.

Варя замерла, любуясь этим теплым светом. Казалось, стоит сделать шаг в ту сторону – и можно будет сбросить с плеч новую, невыносимо тяжёлую ношу. Вернуться к книгам, подругам, вышиванию и танцам. Забыть.

Она глубоко, с видимым усилием, выдохнула. Пар от дыхания заклубился в холодном воздухе. Затем Воронцова распрямила плечи и твёрдым шагом двинулась к освещённому подъезду. Не для забытья, но чтобы научиться жить с совершённым выбором в надежде на новый шанс всё изменить к лучшему.

Этим пасмурным субботним утром в кабинете рукоделия собралось сразу несколько классов. Янтарный свет ламп окутывал склонённые головы девочек, занятых вышивками и вязанием. София Заревич читала вслух стихи на французском, стараясь звучать как можно выразительнее и проникновеннее. Под переливы её речи мерно стучали спицы, скрипели нитки и шелестела ткань. Быстрова что-то нашёптывала Додо, но та лишь хмурилась. Эмилия, сидевшая рядом с Варей, сосредоточенно выводила на канве мелкие, изящные стежки.

Воронцова же словно не видела ни канвы перед собой, ни иглы в своих пальцах. Она механически втыкала иголку и протаскивала нитку, создавая на пяльцах узор из нежно-розовых фиалок, но её мысли витали далеко от этой комнаты.

Чувство, которое не давало ей покоя, было не похоже ни на что, испытанное прежде. Оно не походило на девичью влюблённость в Германа, такую сладкую, правильную и щекочущую нервы обещанием красивого будущего. Нет. Её терзала мучительная тоска по человеку, чей взгляд обжигал. Его свободу она обменяла на чужое счастье. Чувство вины грызло её изнутри, отравляя каждый вдох.

«Моя отчаянная ВарварНиколавна…»

Дверь в кабинет открылась без стука. В класс вошла Марья Андреевна Ирецкая, сосредоточенная и серьёзная, как всегда.

Всё рукоделие в комнате тотчас замерло. Десятки глаз устремились на неё.

— Воронцова, – взгляд классной дамы отыскал Варю на задних партах. – За мной, пожалуйста.

По спине пробежал неприятный холодок. Это не было похоже на вызов за провинность или приглашение к телефону, если вдруг маменьке взбредало в голову позвонить невпопад. В тоне Ирецкой прозвучала важность, выходящая за рамки институтских порядков.

Варя молча отложила работу, чувствуя, как у неё холодеют кончики пальцев, и прошла между столами под любопытными взорами подруг к выходу.

Путь по длинному, тускло освещённому коридору показался бесконечным. Ирецкая шла впереди. Она не произносила ни слова, пока не отворила дверь в свою маленькую, аскетичную комнату и пропустила Варю внутрь.

— Прошу.

Помещение было погружено в полумрак, лишь на письменном столе у окна горела лампа. Её свет падал на стопки тетрадей, которые проверяла Марья Андреевна, и на единственный уже вскрытый конверт, что лежал поверх них.

Ирецкая закрыла дверь, повернулась к Варе и взяла со стола этот конверт.

— Это пришло на твоё имя, Варвара, – сказала она, и Варя невольно напряглась. В последний раз подобный тон и обращение она слышала от Марьи Андреевны ещё в младших классах. – По правилам института, я, как классная дама, обязана читать всю корреспонденцию воспитанниц, а письма, которые не относятся к семейным перепискам, передавать начальству и вашим родным. Это послание, несомненно, относится именно к таким. Однако…