Книга Тени княжеской усадьбы, страница 106 – Елена Михалёва

Жорж, вероятно, сам того не желая, выложил всю схему, даже если не рассказывал всей правды. Он не убивал Аглаю предумышленно, в этом, возможно, заключалась его трагедия. Но в слепой жажде вернуть «своё» он запустил цепочку событий, которые уничтожили всё, включая дорогую ему Аглаю. Оправдания звучали ничтожно.

Князь, казалось, не услышал последнего монолога сына.

— Тебе нельзя верить. – Старший Голицын нахмурился. – Ты лгал всегда. Мне. Сестре. Этой несчастной девушке, которой внушил свой бред о великой любви. Ты – ложь в шкуре человека, Георгий.

Михаил Александрович пошатнулся. В ответ на это движение среагировали два человека: Алексей Константинович и, как ни странно, Бражников.

— Миша, присядь, – настойчиво произнёс полковник, на ходу придвигая кресло ближе к старому другу.

Они с Эскисом помогли князю сесть. Михаил Александрович лишь отмахнулся, когда доктор стал тихо спрашивать его о самочувствии.

— Тебя, Георгий, не напрасно удалили из Петербурга, – морщась, заворчал Дашков. – Говорил, не в Париж тебя надо, а в Сибирь отсылать. А отец всё, жалеючи, с тобой нянчился. Думал, образумишься. Вот и донянчился.

— Мои карточные долги… – забормотал было Жорж.

Князь Дашков стукнул тростью об пол.

— Цыц, щенок! – Он вдруг повысил голос. – Твои глупые проигрыши можно было покрыть, если бы имя не всплыло в другом грязном деле. В таком, где воровали не на зелёном сукне, а из карманов простофиль и дуралеев, поверивших в золотые горы. – Его обычно сварливый и язвительной тон сейчас звучал уничтожающе. – Ты бессовестно пользовался отцовской фамилией. Заманивал, обещал, клялся честью, которой у тебя не было. Думал, самый умный выискался?

— Серёжа, прошу, не нужно, – слабым голосом обратился к нему Михаил Александрович. – Пустое уже.

Этих завуалированных фраз хватило, чтобы Варя почувствовала, как в груди что-то ёкнуло холодной, горькой победой. У неё было на руках всё, что требовалось для отчёта Марии Фёдоровне: признание причастности, масштаб скандала, роль сына и, наконец, блокнот в чёрной обложке, оттягивавший её карман. Задание было выполнено. Но отчего-то радости Воронцова не испытывала.

— Всё от уязвлённого самолюбия и жажды денег, которых он не заслужил, – пробормотал Дашков и напоследок совсем тихо добавил: – Разбалован.

Сквозь мгновения тягостного молчания, судорожные всхлипывания Венеры и тяжёлое дыхание князя донеслись новые звуки. Громкие голоса во дворе и скрип экипажа.

— Где Анфиса? – Старший Голицын поднял затуманенный взор и воззрился на Бражникова. – Пусть скажет, мы гостей сегодня не принимаем.

Герман Борисович тем временем подошёл к окну и, выглянув сквозь тюлевую штору, сообщил:

— Это не гости, Михаил Александрович. Полиция приехала. Пристав из Петербурга. Я взял на себя ответственность послать за ним человека ещё до рассвета.

Князь ничего не ответил. Он так и остался сидеть в кресле. Встречать полицию пошёл старший Обухов – единственный, кто оставался самым невозмутимым человеком в комнате. Напоследок он лишь искоса глянул на Воронцову и чуть заметно улыбнулся.

В комнату вошли трое. Появление пристава Шаврина и двух урядников в длинных серо-зелёных шинелях выглядело закономерным завершением этой трагедии. Они не стали снимать верхнюю одежду – грубость, немыслимая ещё вчера, но сегодня казавшаяся зловеще уместной. Ведь они пришли не в гости. Целью полиции был убийца, пусть и непреднамеренно совершивший своё преступление. Их тяжёлые сапоги оставляли на ворсе персидского ковра влажные тёмные следы.