Книга Ошибка или судьба?, страница 25 – Яра Славцева

Следующие дни были похожи на жизнь после взрыва.

Всё вроде бы стоит на месте.

Стены целы.

Окна целы.

Люди ходят.

Офис работает.

Но внутри — выжжено всё.

Я взяла два дня больничного по настоянию Аси и врача.

Сказала в офисе, что отравилась.

Никто не удивился.

Кроме Воронцова.

Он не писал.

Ни разу.

Вот это было хуже сообщений.

Гораздо.

Потому что его молчание оказалось не холодом.

Приговором.

Когда я вернулась на работу, всё было как обычно.

Только без воздуха.

Он вёл себя безупречно.

Идеально.

Официально.

Пугающе вежливо.

— Доброе утро, Полина Олеговна.

— Отправьте документ.

— Перенесите встречу.

— Спасибо.

Ни одного лишнего взгляда.

Ни одной паузы.

Ни одного личного слова.

Меня это убивало медленно и очень качественно.

Ася наблюдала за мной с выражением лица человека, который уже морально готов задушить обоих участников драмы подушкой.

— Ты бледная как смерть, — сказала она однажды на кухне. — И он такой же, только дорогой.

— Не начинай.

— Не могу не начинать. Вы оба выглядите так, будто вас одновременно бросили, ограбили и лишили права на сон.

Я отвела глаза.

— Так и есть.

— Скажи ему.

— Нет.

— Полина...

— Нет!

Голос сорвался резче, чем я хотела.

Ася тут же смягчилась.

— Ладно. Не сейчас.

Но именно «не сейчас» и стало проблемой.

Потому что живот, конечно, ещё не был заметен.

Но тело уже жило иначе.

Тошнота.

Слабость.

Запахи.

Сонливость.

Я держалась из последних сил.

А он всё равно замечал.

Однажды, когда я не смогла допить кофе и просто отодвинула чашку, Воронцов поднял на меня глаза.

Только глаза.

Больше ничего.

И в этом взгляде было столько немого знания, что мне стало страшно.

Но он ничего не сказал.

И я — тоже.

Вечером того же дня ко мне подошёл Миронов.

— Белова, ты в порядке?

— Да.

— Врёшь.

— Все сегодня как сговорились.

Он посмотрел внимательнее.

— Босс тебя сожрал?

Я нервно усмехнулась.

— Почти.

— Тогда, может, поужинаем? Тебе явно нужно выйти из офиса и выдохнуть.

Я собиралась отказаться.

Правда.

Но потом краем глаза увидела в стеклянной перегородке отражение.

Воронцов стоял в дверях кабинета и смотрел на нас.

Прямо.

Молча.

Жёстко.

И что-то болезненно-саморазрушительное толкнуло меня в спину.

— Хорошо, — сказала я Миронову. — Давай.

О, господи.

Я действительно это сказала.

Миронов улыбнулся.

Воронцов в отражении не изменился в лице.

Но воздух вокруг меня будто схлопнулся.

Ужин прошёл ужасно.

Не потому, что Миронов был плохим собеседником.

Как раз наоборот.

Он был умным.

Спокойным.

Остроумным.

И ещё раз убедил меня, что не он.

Совсем не он.

Потому что рядом с ним во мне ничего не отзывалось.

Потому что это был просто мужчина.

Приятный.

Удобный.

Понятный.

А я всё время думала только об одном:

увидел ли Воронцов, как я согласилась?

Понял ли, что это было сделано нарочно?

И зачем, чёрт возьми, я вообще это сделала?

Ответ был мерзкий:

мне хотелось его задеть.

Хоть чуть-чуть.

Хоть на секунду.

Чтобы он тоже почувствовал ту пустоту, в которой я теперь жила.

Получилось.

Слишком хорошо.

На следующий день ад случился в кабинете.

Он вызвал меня ближе к вечеру.

Я вошла уже зная: будет плохо.

Не из-за работы.

Из-за нас.

Он стоял у окна.

Классика.

Если Воронцов у окна — берегите психику.

— Закрой дверь, — сказал он, не поворачиваясь.