Книга Сосед сверху, страница 45 – Елена Валерьева

Таня поставила коробку на кровать, упёрла руки в бока и посмотрела на меня долгим профессиональным взглядом.

— Ну всё, — сказала она. — Если ты сейчас заплачешь, я тоже заплачу, и мы все утонем раньше росписи.

— Я не собираюсь плакать, — соврала я.

— Лида, у тебя уже лицо женщины, которая мысленно благодарит космос, антидепрессанты, ипотеку и случайную протечку трубы.

Я рассмеялась. Именно поэтому Таня и была лучшей подругой, даже если официально мы называли это “дружбой через взаимные оскорбления”. Она всегда умела снять лишний пафос ровно в тот момент, когда он начинал душить. Подошла ко мне, поправила ворот платья, потом вдруг на секунду очень мягко сжала мои плечи.

— Ты счастливая, — сказала она тихо.

И вот после этих слов я действительно чуть не расплакалась. Потому что одно дело чувствовать счастье внутри, почти боясь его спугнуть. И совсем другое — услышать это вслух от человека, который видел тебя в самые скверные годы. Когда ты собирала себя с пола после развода. Когда делала вид, что справляешься. Когда ночью работала, потому что днём сил не было. Когда убеждала всех, что одиночество — это не беда, а выбор.

— Таня, — пробормотала я.

— Всё, молчу, — мгновенно сказала она. — Иначе реально разревусь.

Внизу во дворе кто-то закричал:

— Где жених?!

И почти сразу откуда-то с балкона Алла ответила:

— Да тут он, не нервничайте, красивый стоит!

Я закрыла глаза на секунду. Господи. Ну конечно. Ну а как ещё. В старом дворе свадьба не может быть личной. Она всегда немного общественная, как газон, скандал и новогодняя гирлянда. И, если честно, именно это делало всё таким правильным. Не вылизанно-картинным, а живым. Нашим.

Когда я всё-таки вышла из подъезда, во дворе стало тихо так резко, будто кто-то выключил звук у целого мира. Потом, конечно, всё вернулось: Кнопка чихнула, дядя Гена кашлянул, Таня шмыгнула носом, Тамара Ильинична где-то справа зашипела на кого-то за фото с плохого ракурса. Но эти первые две секунды тишины я запомнила очень чётко. Потому что в них я увидела Арсена.

Он стоял у столика под навесом, в тёмном костюме и белой рубашке, с лицом человека, которому в любой другой день было бы некомфортно столько внимания. Но сегодня он не прятался. Не за иронией. Не за молчанием. Просто смотрел на меня так, что весь остальной двор исчезал. И я поняла, что даже если вокруг сейчас начнут падать гирлянды, ругаться соседи и сбежит торт, всё равно уже хорошо. Потому что этот взгляд — и есть всё, ради чего стоило дойти до сегодняшнего дня.

Соня шла рядом, держала меня за руку так серьёзно, будто сопровождает невесту в алтарь государственного масштаба. По пути она вдруг шепнула:

— Он улыбается.

— Кто? — так же тихо спросила я, хотя и так знала.

— Папа.

У меня сбилось дыхание. Не от слова “папа” даже. Оно уже давно жило между ними естественно, без торжественных объявлений. А от того, с какой простой уверенностью она его произнесла. Без трагедии. Без оглядки. Как дети называют то, что действительно стало их домом.

Арсен протянул мне руку, когда я подошла. Пальцы у него были тёплые. И, кажется, чуть дрожали. Мне почему-то от этого стало легче.

— Ты красивая, — сказал он тихо, так, что услышала только я.

— Ты тоже ничего, — ответила я автоматически, потому что если не шутить, я бы, наверное, просто разревелась прямо тут, между пирогами и сиренью в ведре.