Книга Сосед сверху, страница 43 – Елена Валерьева

— Сбежала? — спросил он.

— Передышка, — ответила я. — У нас слишком драматичный двор для слабонервных невест.

Он усмехнулся и накинул мне на плечи свой пиджак. Жест был такой простой, что у меня опять защипало в носу. Господи, как же неудобно любить человека за обычные вещи. За то, как он заботится. За то, как молчит рядом. За то, как всегда замечает, что тебе зябко, раньше, чем ты успеваешь сама.

— О чём думаешь? — спросил Арсен.

Я посмотрела на двор. На наш двор. На окна, в которых когда-то просто жила. На лестницу, где впервые увидела его мокрого и злого. На кухню, где он признался мне в любви. На дом, который слышал наши страхи, ссоры, смех и шаги.

— О том, — сказала я тихо, — что у меня всё-таки получилось выбрать не “идеально”, а по-настоящему.

Арсен провёл пальцами по моему виску.

— И как?

Я улыбнулась.

— Намного лучше.

Он наклонился и поцеловал меня — не как в кино, не напоказ, а так, как целуют дома. И в этот момент я знала точно: даже если дальше будет трудно, шумно, страшно, взросло, с болезнями, усталостью, кризисами и очень громкой Кнопкой, я всё равно уже пришла туда, где мне надо быть.

Через год после свадьбы я снова стояла на кухне и ругалась. На этот раз не на жизнь, не на мужчин и не на бывшего мужа, который окончательно растворился в прошлом, где ему и место. Я ругалась на Платона, который умудрился стащить сосиску с тарелки Сони и теперь делал вид, что не понимает, за что именно его осуждают.

— Ты уголовник, — сказала я коту.

— Это семейное, — спокойно заметил Арсен от плиты.

Я обернулась и посмотрела на него с тем самым выражением, которое за год брака стало у нас чем-то вроде второй формы нежности. Он стоял в домашней футболке, варил кашу, одной рукой помешивал, другой держал на бедре нашего сына, который ещё не умел толком ходить, но уже умел командовать всем домом криком. Соня сидела за столом и вырезала из бумаги каких-то фантастических птиц. Кнопка караулила падающие кусочки еды, Платон лежал на подоконнике с сосиской в зубах, а за окном старый двор жил своей обычной многоголосой жизнью.

Я иногда всё ещё не верила. Не в любовь — в неё я давно уже верила телом, бытом, его шагами за спиной и тем, как он автоматически тянется ко мне рукой в людных местах. Я не верила в обычность счастья. В то, что оно может быть не праздником, а фоном. Не редкой удачей, а утренним светом на кухне, детским смехом, мужской спиной у плиты, чашкой, которую кто-то поставил тебе ближе просто потому, что знает, как ты любишь.

— Мам, — сказала Соня, не поднимая головы от ножниц. — А Кнопка тоже была на свадьбе красивая?

— Очень, — ответила я. — Хотя сама с этим была не согласна.

— А папа плакал?

Арсен кашлянул. Я посмотрела на него и не удержалась от улыбки.

— Нет, — сказала я. — Но был близок.

— Это клевета, — отозвался он.

— Это архивный факт.

Соня засмеялась. Наш сын тоже что-то радостно проорал, как будто поддержал мою версию. За окном в этот момент донёсся голос Тамары Ильиничны, которая, как и год назад, спорила с кем-то о правильной рассаде и, вероятно, параллельно собирала свежие новости на весь квартал. Старый дом жил. Дышал. Скрипел. Хранил нас внутри, как умеют хранить только места, где однажды ты очень сильно испугался, а потом всё равно остался.