Книга Сосед сверху, страница 3 – Елена Валерьева

Я только поставила чайник, как сверху снова что-то тяжело стукнуло. Потом ещё раз. Потом мужской голос очень тихо, но очень выразительно выругался, словно боялся разбудить кого-то, но не мог удержать в себе весь объём страдания. Я замерла с чашкой в руке и почему-то улыбнулась. В три ночи, когда он стоял босой в затопленной квартире, мне было не до анализа. А сейчас я вдруг ясно представила эту картину: новый сосед пытается собрать мебель, не разбудить ребёнка, не убиться об инструменты и заодно не разрушить старый дом окончательно.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от редактора: “Лида, ждём сцену признания к вечеру. Только, пожалуйста, побольше чувственности, в прошлый раз было слишком умно”. Я уставилась на экран с тем особым выражением, с каким обычно смотрят на людей, попросивших заодно пришить пуговицу к туче. Конечно. Что может быть лучше, чем писать чувственную любовную сцену утром после ночи, в которую ты ловила котёнка, спасала шпица от суицида на лестнице и смотрела в глаза мокрому мрачному незнакомцу с ребёнком за спиной. Вселенная определённо надо мной глумилась.

К десяти я уже сидела за ноутбуком в гостиной, завернувшись в старый кардиган, и пыталась перевести фразу, в которой герой романа целовал героиню “как будто хотел выпить её душу”. Русский язык страдал, я тоже. Сверху периодически доносились шаги, короткие перестановки мебели и один раз детский голос — совсем тихий, будто девочка говорила не потому, что хочет, а потому, что надо что-то сказать. Я не слышала слов, только интонацию. От неё почему-то стало не по себе. Так звучат дети, которые слишком стараются быть незаметными.

В двенадцать я сдалась и пошла выгуливать Кнопку, иначе она бы устроила митинг с требованиями свободы прямо на ковре. Во дворе, как всегда, уже работал местный хор. Тамара Ильинична в домашнем халате стояла у клумбы, подрезая что-то секатором с выражением лица женщины, способной этим же секатором решить политический кризис. Рядом крутилась Алла из второго подъезда, а у арки дядя Гена курил так задумчиво, будто в одиночку держал на своих плечах судьбу района.

— Лидочка, — позвала Тамара Ильинична ещё до того, как я дошла до песочницы. — Ну рассказывай.

— Что именно? — обречённо спросила я, уже заранее зная ответ.

— Как что? Про соседа сверху. Кто такой, откуда, почему ночью вода, почему ребёнок плакал и почему он красивый, но мрачный.

Я даже остановилась. Кнопка тем временем яростно лаяла на голубя, который был примерно в пять раз больше её мозга и в десять раз спокойнее.

— Во-первых, я не оценивала его красоту, — сказала я. — Во-вторых, откуда вы вообще…

— Лида, — мягко перебила меня Тамара Ильинична, — у меня окна во двор. Я здесь с восемьдесят второго года. Я про чужие разводы раньше ЗАГСа узнаю, а ты хочешь скрыть мужчину на третьем этаже.

— Он не мой мужчина.

— Пока, — тут же вставила Алла и хихикнула так гадко, что я сразу захотела уйти в монастырь. Желательно мужской. Там хотя бы честнее.

Я уже открыла рот, чтобы достойно и язвительно свернуть разговор, когда дверь подъезда хлопнула. Мы все, как стайка дрессированных голубей, повернули головы одновременно. Из дома вышел он. Тёмная куртка, простая серая футболка, джинсы, в одной руке — большой пакет из строительного, в другой — маленькая девочка в жёлтой шапке за ладонь. На секунду двор буквально притих. Даже Кнопка перестала лаять и подозрительно прищурилась, будто сверяла его с базой криминальных элементов.