Книга Сосед сверху, страница 24 – Елена Валерьева

— Привет, — сказал Арсен.

— Какая неожиданная смелость, — ответила я.

Он вздохнул очень тихо. Не раздражённо. Скорее устало. И это, конечно, пробивало хуже любого спора.

— Лида, я…

— Нет, — сказала я спокойно. — Не надо. Если ты пришёл ещё раз красиво отступать, лучше сразу вынеси мусор и иди дальше. Я уже поняла концепцию.

Он смотрел на меня несколько секунд, не двигаясь. И я вдруг увидела, как сильно ему самому не нравится то, что он сделал. Это было очень невовремя. Потому что злиться на чужую трусость легче, когда она выглядит самодовольно. А когда она выглядит как реальная внутренняя борьба — сложнее. Значительно.

— Я не хочу отступать, — сказал он наконец.

— Тогда почему стоишь именно там?

Он ничего не ответил. И в этой паузе было больше правды, чем мне хотелось. Я обошла его первой. Не потому, что выиграла. А потому, что если бы осталась ещё на минуту, то либо поцеловала бы его снова, либо расплакалась. Ни то, ни другое не входило в мой план на достойную взрослую жизнь.

Иногда ребёнок произносит одну простую фразу — и вся твоя сложная взрослая система самозащиты летит к чёрту. У Сони это получилось в субботу утром, когда я искал её второй носок, кипятил кашу и мысленно одновременно ругался с Воронцовым, Лидой и самим собой. Соня сидела на стуле, обнимала кружку с какао и смотрела куда-то мимо меня. Потом вдруг спросила:

— Лида на нас обиделась?

Я замер с носком в руке.

— Почему ты так думаешь?

Соня пожала плечами. Не глядя на меня, очень тихо сказала:

— Она теперь улыбается только ртом.

В такие моменты особенно остро понимаешь, насколько дети видят больше, чем им полагается по возрасту. Я сел напротив неё, забыв про кашу, про носок, про всё. Шесть лет. Шесть. А она уже умеет различать настоящую улыбку и ту, которой взрослые прикрывают боль, чтобы никому не мешать.

— Это не из-за тебя, — сказал я.

— Я знаю, — ответила Соня. — Из-за тебя.

Мне захотелось засмеяться от безысходности. Или выйти во двор и постоять под дождём, хотя дождя не было. Или позвонить Анне и спросить, что делать, если твоя племянница эмоционально умнее тебя. Вместо этого я посмотрел на Соню и понял, что врать дальше уже не выйдет даже ради красивой мужской концепции “я лучше знаю, как всех защитить”.

— Возможно, — сказал я.

Соня кивнула, как будто это тоже был факт из понятного мира. Потом вдруг спросила:

— А ты её любишь?

Я замер так основательно, что каша на плите почти успела пригореть. Взрослые мужчины не отвечают на такие вопросы в восемь утра, с носком в руке и кашей на плите. У взрослых мужчин на это должны быть годы внутреннего отрицания, пара срывов и ещё хотя бы один дождливый вечер. Но Соня смотрела без хитрости, просто ожидая честности. И я, кажется, уже слишком устал от собственной лжи.

— Да, — сказал я тихо.

Она отпила какао и очень серьёзно добавила:

— Тогда не делай глупости.

Я закрыл глаза на секунду. Вот и всё. Конец. Если даже ребёнок в шесть лет понимает, что ты ведёшь себя как идиот, значит, ситуация официально вышла за пределы мужского контроля. Позже, когда я отвёл Соню к Лиде “показать новый рисунок” — формально, конечно, — я уже знал, что разговор неизбежен. Не потому, что так правильно. А потому, что иначе я буду и дальше жить рядом с женщиной, от которой не могу отвести взгляд, и делать вид, будто это можно решить дистанцией.