Книга Сосед сверху, страница 22 – Елена Валерьева

Когда мы оторвались друг от друга, дышать было немного трудно. Я смотрела на него и думала только одно: всё, Лида. Поздравляю. Ты опять влезла туда, откуда не умеешь выходить красиво.

— Это плохая идея, — прошептала я.

— Да, — сказал он так же тихо.

— Тогда почему…

— Потому что я уже не могу делать вид, что нет.

И вот это было хуже самого поцелуя. Потому что поцелуй ещё можно списать на дождь, усталость, одиночество и слабость. А правду — нет.

После поцелуя я не спал почти до утра. Лежал на диване, слушал ровное дыхание Сони за стеной и пытался уговорить себя, что всё ещё можно откатить назад. Что один поцелуй ничего не значит. Что взрослые люди умеют останавливаться. Что Лида слишком умная, чтобы ждать от меня чего-то хорошего, а я слишком трезво оцениваю свою жизнь, чтобы тащить её в неё дальше. Всё это было логично. Почти убедительно. И совершенно бесполезно.

Утром я увидел в зеркале человека, которому не хватает сна, совести и способности вовремя не тянуться к тому, что ему нельзя. Взял кофе, отвёл Соню в садик, вернулся и впервые за долгое время всерьёз подумал, что, возможно, проще было бы уехать. Пока ещё можно. Пока не стало слишком поздно для неё. Для ребёнка. Для меня, в конце концов. Иногда единственное, что мужчина умеет делать хорошо, — это уходить вовремя, чтобы потом на расстоянии называть это заботой.

Я продержался до вечера. Потом встретил Лиду в подъезде. Она поднималась с пакетами, волосы были собраны кое-как, под глазами — усталость, на губах — та самая линия, которая появляется у неё, когда она внутренне уже готовится либо смеяться, либо убивать. Увидев меня, она на секунду замерла. И в этой одной секунде было всё: вчерашний дождь, пол, тумбочка, её дыхание у моего рта.

— Привет, — сказала Лида. Слишком ровно.

— Привет.

Я взял у неё один пакет прежде, чем она успела возразить. Она, конечно, всё равно возразила.

— Не надо.

— Уже взял.

— Очень авторитарно.

— Есть такое.

Мы дошли до её двери в странном напряжении, когда оба всё понимают, но никто не хочет делать первый шаг вслух. Я поставил пакет на пол и должен был уйти. Просто развернуться, кивнуть, исчезнуть на свой этаж. Вместо этого сказал то, что говорил себе весь день и уже успел возненавидеть:

— Нам лучше немного притормозить.

Лида посмотрела на меня так тихо, что стало не по себе сразу. Не злость. Не обида. Хуже. Очень внимательное, очень взрослое разочарование.

— “Нам”? — переспросила она. — Или тебе?

Я сжал челюсть. Конечно, она сразу попала в суть. С ней невозможно было спрятаться за множественное число.

— Мне, — сказал я. — Но и тебе тоже было бы лучше.

Вот теперь в её лице появилось то, чего я и боялся. Холод. Тот самый, которым люди прикрывают неравнодушие, когда им больно, но унижаться они не собираются.

— Господи, — тихо сказала Лида. — Какая классика.

— Это не то, что ты думаешь.

— Нет? Мужчина целует женщину, потом решает за неё, что ей будет полезнее держаться подальше. Прямо редкий сюжет, нигде не было.

Я хотел объяснить. Правда хотел. Что дело не в ней, что с ней как раз слишком всё понятно, что именно поэтому и надо остановиться. Что я не умею быть “просто мужчиной”, не умею входить в чью-то жизнь без хвоста из прошлого, не умею обещать безопасность, которую не контролирую. Но любые слова в этот момент звучали бы именно так, как обычно и звучат мужские отступления: благородно, логично и предательски.