Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 45 – Ника Оболенская

— Ах не было?!

Отец зло тычет в лицо экраном смартфона с фоткой того самого бритого. Буквы я при всем желании сейчас не прочту.

— Ну тогда это и расскажешь Ларионову Владимиру Викторовичу! Он в разведке и не таких соплежуев размазывал! И он-то уж точно знает, как выбить признание без единого синяка! — заканчивает зло.

— При чем здесь он? — спрашиваю чисто на автопилоте, потому что до меня уже дошло.

Карина Снежина… Или Ларионова?

А кто еще придет за ней и будет расчленять меня взглядом, как не родной отец?

— А при том, что родили тебя идиота! — рявкает старик. — Вот скажи мне, какого хуя ты полез к дочери полковника ГРУ?! Тебе простых шлюх мало? Ты хоть знаешь, что он с тобой теперь сделает?!

Ебаный пиздец.

Выматерившись, он швыряет мне под ноги пачку салфеток:

— Утри сопли и молись, щенок, чтобы это не закончилось уголовкой и сломанной жизнью! Твоей, в первую очередь!

В доме — гробовая тишина.

Отец после словесной порки в машине всю дорогу молчал. А по приезду сразу заперся в кабинете, ебнув дверью так, что стекла задребезжали.

Бреду к себе в комнату и первым делом иду в душ.

Врубаю горячую воду и тут же стискиваю зубы. Больно просто везде, блять.

Тело — один сплошной синяк.

Во рту насрано.

Переключаю на холодную. Запрокидываю лицо под хлещущий поток, жадно глотаю воду.

Вываливаюсь из кабины и кое-как обтираюсь. Физиономия в зеркале — закачаешься! Возвращаюсь в комнату и падаю на кровать, не включая свет.

Дверь тихонько скрипит.

Леська — непривычно тихая, испуганная — садится на край кровати.

Кладет маленькую холодную ладошку мне на затылок.

Всегда так делает, когда мне плохо.

Мне дико хочется скинуть эту руку. Заорать, что не меня надо жалеть! А девчонку, которую я сегодня превратил в тень с пустыми глазами!

— Саш... — шепчет сестра. — Ты опять с кем-то подрался?.. Папа такой злой.

— Нахуевертил делов, Лесь, — выдавливаю я, уткнувшись лицом в подушку.

— Серьезно нахуевертил?

— Мгм, — мычу, сжимая руку в кулак.

Леська молчит. Осторожно кладет свою ладонь поверх моей.

— Все можно исправить, — говорит она с какой-то непоколебимой, детской убежденностью.

Мне горько от ее слов. От этой наивной веры.

Ох, Леська, если бы ты только знала, какое я дерьмо!

Ее я тоже «обижал». Шпынял и ненавидел за то, что ее любили больше.

— Главное, чтобы ты... ну... чтобы… ты же никого не убил? — растерянно тянет она, и в ее голосе прорывается настоящий страх.

Я вдруг вспоминаю лицо Кары там, в участке. Безразличное. Замкнутое. Как у человека, который уже не ждет ничего хорошего. Ни от тебя. Ни от жизни.

Мертвое лицо.

И горечь с удвоенной силой берется разъедать меня изнутри.

Леся уходит, а я остаюсь наедине со своими мыслями. Вопросы теснятся в гудящей от боли голове.

И главный из них — как теперь исправить то, что я натворил?

Утро понедельника встречаю без особого энтузиазма. Отказываюсь от завтрака и, взяв ключи от своей Конфетки, еду в универ.

Пока тихонько пробираюсь по пробкам, задаюсь вопросом: «Зачем»?

После событий пятницы у меня нет никакого желания туда возвращаться.

Какая-то часть меня, маленькая и перепуганная, сжимается в комок при мысли о том, что я снова окунусь в этот ад. Косые взгляды, шепотки, откровенное злорадство… и встреча с ним. С Бесом.