Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 44 – Ника Оболенская

Память тела — странная штука. Помнит самые херовые моменты очень отчетливея

В детстве отец за выходки охаживал меня солдатским ремнем, навешивая на горящую жопу звезды от прапора до генерала. Позже в ход пошли подзатыльники и лещи.

Когда после смерти мамы я узнал, что у отца все это время была вторая семья, я пожелал им всем коллективно сдохнуть.

Тогда он меня впервые ударил. По-взрослому.

Утирая кровавые сопли, я пообещал ему, что это в первый и последний раз. А после побитым щенком приполз на бокс.

Я был злым, обиженным пацаном. И мне хотелось дать сдачи всему миру.

Но мир навалял мне первым: тощий верзила в зале едва не заставил меня сожрать каппу. После унизительного спарринга я сцепился с ним в раздевалке. И он снова меня красиво уделал. Технично и жестко. Еще и добавил, что на эмоциях я далеко не уеду со своими руками-мельницами.

С того времени прошло дохуя лет, и я больше не сопливый пацан, который до усрачки боится отцовского ремня. Но его тяжелый, вколачивающий в землю взгляд до сих пор выкручивает мне жилы.

— Я смотрю, ты спешил, как мог, — едко подмечаю, не сводя с него глаз.

Отец молча стоит, разглядывая меня, как мусор, а потом проходит мимо.

Коротко, сухо общается с дежурным. Тон отца не терпит возражений.

Когда мент отпирает решетку и кивком головы указывает мне проваливать, Чума провожает меня ядовитой ухмылкой.

Плетусь за отцом на выход. Ноги — вата.

Разваливаюсь в отцовской тачке на заднем сидении. Энергия на нуле.

Какое-то время едем молча.

Знаю, что скоро батю прорвет ебаным фонтаном красноречия, и поэтому молчу. Аккумулирую хоть немного сил перед тотальным разносом.

А то, что он будет — понятно без слов.

Воздух в салоне настолько густой от невысказанной ярости, что можно задохнуться.

Покурить бы. Хотя бы глоток никотина, чтобы перебить тошноту.

Вяло хлопаю себя по карманам.

Черт. Сигареты, мобила и ключи так и остались в ментовке, а я даже не вспомнил о них.

Смотрю в затонированное стекло на мелькающие огни витрин, и вдруг — тошнота горячей, неудержимой волной подкатывает к самому горлу. Слюна наполняет рот.

— Останови, — хриплю, сжимаясь и из последних сил сдерживая рвоту.

Батя даже газ не сбрасывает. Уперся взглядом в дорогу.

А я, как Минздрав, предупреждал.

Сгибаюсь пополам, и меня люто выворачивает наизнанку. Кислота жжет горло и нос.

Батя резко лупит по тормозам. Меня швыряет вперед, отбитая Чумой башка тяжело прикладывается о пластик двери.

Блять.

В салоне вонь — ебануться.

— Выродок! — отец брезгливо кривит губы, оглядывая зафаршмаченное заднее сиденье.

— Будто ты сам будешь это оттирать. — Пожимаю плечами, мечтая хоть о глотке воды.

Батю взрывает:

— Я только и делаю, что подтираю за тобой дерьмо, Александр!

— Я не просил тебя лезть… — Меня снова скручивает в очередном болезненном спазме, но блевать уже нечем.

— Не просил! Не просил, блять?! — орет он, сжимая руль так, что тот трещит.

— Ага, — мычу в пустоту. — Сам бы разобрался… как и всегда…

— Ты даже с членом своим разобраться не можешь! Суешь его в каждую дающую дырку! — От гнева на лице старика вздуваются вены. — Я на это закрывал глаза. Но сегодня… мне позвонил Сергей Иваноаич… и сказал, что мой сын… что моего сына подозревают в попытке изнасилования!

— Ничего не было, — выдавливаю сквозь стиснутые зубы.