Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 42 – Ника Оболенская

— Кара! — зову я, и… меня сносит с ног.

БАМ!

Что-то тяжелое, тупое врезается мне в лицо. Под веками вспыхивают звезды, и мир опрокидывается.

Падаю затылком на асфальт. Голова тут же взрывается новой порцией боли.

Следом наваливается туша, и я получаю смазанный удар в скулу.

Тело реагирует на автомате — ставлю блок.

Чума орет что-то бессвязное, пытаясь пробить мне по роже. Лупит кулаками по корпусу, по голове.

Вокруг шум, визг.

Пытаюсь перекатом уйти в сторону, но Чума, злой как черт, успевает съездить мне пару раз в солнышко. Дыхалка ломается к хуям.

Следующий хук пропускаю и получаю в бубен. Картинка куда-то едет. Кто-то рядом пронзительно кричит:

— Не надо! Антон, оставь его!

Кара? Она еще здесь?

Последнее, что отпечатывается на плывущей сетчатке — ее лицо. Бледное. Глаза — огромные, полные ужаса.

И мир схлопывается, а я проваливаюсь в темноту.

* * *

Холодно, пиздец!

Все тело затекло. Пытаюсь повернуть голову, и адская боль простреливает от зрачка до очка.

Бля-я-ять!

Эта боль… она, сука, везде. Болит все. Голова гудит, как улей. Слюна вязкая, как смола. Язык противно липнет к нёбу. В носу корка и стойкий запах металла.

Хочется пить так, что горло скребет.

Воды и таблетос обезбола бы щас.

Кажется, я говорю это вслух.

— Очухался? — раздается где-то рядом. Голос знаком, но мои извилины знатно выебаны, и я не могу понять, кто говорит.

С трудом моргаю, пытаясь сфокусировать зрение.

Ну пиздец…

Напротив, прислонившись к стене, сидит Чума. Помятый, злой. Под глазом фонарь, нос разбит в сопли.

Красавец.

— Ну ты и урод, — говорю чистую правду.

Чума молча полосует меня своим фирменным рыбьим взглядом.

— Это от тебя так воняет? — Брезгливо морщу нос и тут же ловлю вспышку боли.

— Ты охуел, щенок? — хрипят сбоку. — Уважение к старшим где?

Только сейчас замечаю, что в углу копошатся еще трое незнакомых рож.

Судя по амбре и бомжеватому виду — этих приняли из какого-нибудь засранного подвала.

— В пизде, — вяло огрызаюсь и оглядываю казенные стены «обезьянника».

Один из бомжей продолжает изрыгать перлы и откровенно нарываться. Чума кипит ненавистью, но не влезает в наш уютный тет-а-тет.

— А ну заткнулись живо, блять! — Перед решеткой появляется мент с заебанным взглядом и кружкой в руках. — По углам рассосались и рты закрыли! И чтобы я до конца дежурства вас не слышал!

— Начальник, — произношу как можно миролюбиво. — Дай позвонить.

Мент молча меня игнорит и возвращается к себе.

— Что, Бессонов? — Чума хрипло цедит, потирая разбитые костяшки. — Домой захотел? Папочку решил вызвонить…

— Завали хлебало, — шлю его и присовокупляю комбинацию из среднего пальца. — Я с тобой позже разберусь…

— Всегда к твоим услугам. Только на этот раз не рассчитывай, что я остановлюсь. — Чума сверлит меня убийственным взглядом и добивает: — Не после того, что ты с ней сделал.

В груди после этих слов ломит так, будто мне снова дыхалку отбили.

Кудряха… Кара. Она ведь была там? Что с ней?

— Не лезь к ней! — обрубаю Чуму, сжимая кулаки в бессильной ярости. Во мне сейчас ресурса — со скамьи себя соскрести. — Еще раз увижу тебя рядом — переломаю хребет.

— Я бы на твоем месте хорошо подумал… — начинает Чума, но я его перебиваю:

— К счастью ты не на моем.

— К счастью, говоришь? — нехорошо как-то усмехается Чума. — Ну да… меня в изнасиловании еще никто не обвинял.