Книга Кара для мажора. Поспорить на любовь, страница 29 – Ника Оболенская

Касаюсь лба — холодный. Но щеки горят.

Почему он так сказал?

Злюсь на Беса. Потому что нельзя просто так говорить такие смущающие вещи незнакомым и впечатлительным девушкам.

Как оказалось, я очень впечатлительная.

Чувство легкой досады кислинкой ощущается на языке, когда я вспоминаю о своей выходке с китайским.

Он ведь не напишет.

«Так, Снежка! А ну-ка, выброси эти мысли из головы!» — раздраженно выдергиваю себя из розового киселя, который разве что только в носу у меня не булькает. — «Собралась. И с холодной головой подружилась! Этот Бес — хитровыделанный говнюк. Помни об этом».

Поля права. Май — и все это закончится.

А я так вообще могу не ходить до осени.

Тогда почему у меня при этой мысли все мои бабочки грустно поникли крылышками?

Автобус тормозит у моей остановки. Я выхожу машинально. Ноги сами несут меня не домой, а к знакомой зеленой вывеске аптеки.

Покупаю обезболы, пряча на дно рюкзачка, будто контрабанду. И, решившись, беру самую сильную мазь для суставов.

После посещения Кристалла у меня появилась одна безумная идея.

Дома меня встречают веселый гул голосов и запах чего-то очень вкусного.

На плечиках в шкафу папин пиджак.

Ура! — папа приехал!

Он сидел на кухне, уже переодетый в домашнее, и с аппетитом уплетал мамину шарлотку. Яра сидела рядышком и что-то щебетала.

— Снежка пришла! — папа обернулся, его обычно суровое лицо озарила улыбка.

Это он со своими новобранцами он ужасный и страшный полковник, а с нами он «любимый папулечка» и «папка-добряк».

Я тепло обняла его и чмокнула в гладко выбритую щеку.

— Как универ, дочь? Не съели тебя?

— Подавятся! — Улыбаюсь в ответ, чувствуя, как домашнее тепло растворяет остатки дневного напряжения.

Мы ужинаем, слушая очередную байку про «самого отбитого рядового Романова».

— …так вот. Отбой по казармам. В части тишина такая, что муха незамеченной не пролетит. И вдруг — тревога! Это долбо… хгм… уникум поднял весь взвод! Кричит: «Диверсант! С западной части забора!»

Папа делает драматическую паузу, отхлебывая чай.

Мама только качает головой, а Яра едва не подпрыгивает на месте, так ей нравятся эти истории про ее «любимчика».

— Оцепили периметр. С фонарями, с собаками... Ищут, ма-а-атьиво, этого диверсанта! Полчаса носятся зайцами посолеными. И тут Романов с автоматом как лось с криком: «Там он!» в кусты ломится! — Папа хмыкает. — Бойцы рассредотачиваются, в кольцо берут… А из кустов — «мяу»!

— Кот?! — ахаю я, смеясь.

— Ну! Бандюга усатый! Морда — во! Жо… хвост — во! Крысу размером с таксу поймал и жрет… А тут наш долбо… долбоклюй влез. Ну и получил лапой по морде. Красавец теперь! Ходит наш Романов с рожей расписанной под хохлому!

Папа грохочет смехом. Яра заливисто захлебывается. И мы с мамой тоже присоединяемся к этому веселью над чужой глупостью.

После ужина папа вдруг говорит мне:

— Риш, выйди-ка на балкон на минуту. Хочу кое-что проверить.

Удивленная, выхожу вслед за ним, накинув на плечи кардиган.

— Заметила что-то подозрительное за последние дни? Незнакомые машины, люди? — спрашивает он тихо, но очень серьезно. Его глаза сканируют темнеющий двор.

— Н-нет, вроде, — отвечаю я, насторожившись. — Все, как всегда. А что?

Вместо ответа папа пикает брелком, зажатым в пальцах. Где-то внизу, на парковке, коротко и звонко отзывается сигнализация и зажигаются габариты... на юркой, огненно-красной малышке!