Книга Бывшие. Теперь я (не) твоя, страница 76 – Оксана Лебедь

Я даже не поворачиваюсь. Вижу перед собой только одно — это лицо, из-за которого я потерял всё.

— Из-за тебя я потерял четыре года! — кричу, и слова вырываются как нож. — Четыре года моей жизни, жизни с моей дочери!

Селезнёв задыхается, руки слабо хватают воздух.

— Я… ничего… не делал… клянусь…

— Артём! — орёт он. — Отпусти его, слышишь?! Подожди!

Он подходит ближе, вытаскивает из внутреннего кармана сложенный конверт. Я узнаю его — те самые фотографии, что я отдал ему пару дней назад.

— Посмотри, — говорит он уже спокойно, сдержанно, но голос у него твёрдый, как лезвие. — Посмотри, Селезнёв. Узнаёшь это?

Я отпускаю мужчину, тот тут же оседает на пол, кашляет, трясущимися руками хватается за край сцены. Пальцы у него дрожат, глаза бегают. Лёха наклоняется и подаёт ему фото. Селезнёв моргает, потом тянет руку, берёт снимок и долго смотрит.

Молчание. В зале только наш тяжёлый, сбивчивый вдох и скрип старого паркета.

И вдруг он хрипло смеётся. Горько, будто над собой.

— Это… это же та сука! — выплёвывает он, глядя на фото. — Она мне всю жизнь испортила! Она мне заплатила, а потом разрушила все!

Я стою над ним. Я не понимаю, что он говорит. Селезнев словно в своем мире.

— Кто тебе заплатил?! — я пытаюсь сдержаться чтобы вновь не мотануть его, поэтому голос сиплый, злой, будто рвёт горло. — Кто?!!

— Мария Захарова. Именно она всё это устроила. Дала мне указания.

Я спрашиваю еле слышно:

— Что? Что ты сказал?

— Она, — повторяет он, бросая фото на пол. — Она пришла ко мне сама. Сказала, что знает, как всё провернуть, пообещала золотые горы, связи, большие роли. Просила только одно — чтобы я сделал всё, как она скажет.

Он нервно смеётся, без радости.

— Я тогда был наивный идиот. Думал — шанс. А потом… потом она дала мне сто тысяч — жалкие крохи — и закрыла передо мной все двери. Во всех театрах, в кино, даже на телевидение путь перекрыла. Угрожала, если я открою рот. Постоянно свою фамилию повторяла, будто гордилась: Захарова, Мария Захарова, — говорит, — запомни, с кем имеешь дело.

В горле у меня всё сжимается. Я отступаю на шаг, будто мне в живот ударили. Имя звенит в голове, как выстрел. Мать. Моя мать. Мир будто проваливается под ноги — и я понимаю, что всё это время гонялся не за чужими призраками. Я всё это время шёл по следу собственной крови. Все это сделала моя собственная мать.

Лёха подходит ближе, смотрит на Селезнёва внимательно, почти холодно.

— У тебя есть хоть какие-то доказательства? Бумаги, чеки, квитанции, что угодно. Что это была именно она — Мария Захарова.

Лехе нужны доказательства, вот только мне достаточно его слов.

Селезнёв качает головой, нервно потирая ладони. — Да какие, к чёрту, доказательства? — хрипло отвечает он. — Она сунула мне наличку — пачку, просто в конверте. Без расписок, без бумаг. Потом исчезла. Но я уж точно не забуду ту женщину. Такая… ухоженная, уверенная, холодная. Говорила, будто весь мир ей должен. — Он сплёвывает на пол. — Я запомнил её лицо навсегда. Она мне жизнь сломала.

У меня начинают дрожать руки — мелкая дрожь, переходящая в судорогу. Воздух вокруг будто густеет, не хватает кислорода. Моя собственная мать! Мария Захарова. Она… действительно могла?

В груди пульсирует злость, страх, отвращение, и всё это сливается в один ком, который не даёт дышать.