Книга Шах и мат. Любовь Сатарова, страница 25 – Лира Велена

— Ясно, понимаю, — сорвалось у меня с легкой ноткой разочарования. Мне дико хотелось увидеть братишку, вцепиться в него и обнимать, пока тело не насытится его теплом.

— Мама тоже по тебе тоскует, — мягко добавила она. — Каждый день.

— Что ж… Может, в следующий раз повезет больше, — я выжала что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — И я все-таки увижусь с братиком.

— Двери их дома для тебя всегда открыты. Ты ведь знаешь это, — взгляд Мари, проникающий, полный немого вопроса и той бездонной любви, от которой хотелось либо рыдать, либо бежать. Я, проглотив подступивший к горлу колючий, обжигающий ком, отвела глаза в сторону.

— Мне кажется, мы отвлеклись от насущной, текстильной темы.

— И времени у нас в обрез, — Марианна, закусив пухлую нижнюю губу, пыталась спрятать зарождающуюся улыбку. Она выдохнула бесшумно, сбросив мимолетное напряжение.

— Ты чего такая довольная? — не удержалась я от вопроса.

— Ничего.

— Колись!

— Ты впервые за все эти долгие месяцы не оборвала меня, стоило заикнуться о маме. Это прогресс, Василь.

— Это ничего не значит.

— Ну конечно, ничего, — она фыркнула.

— Я тут по уши занята… этим инфернальным хламом.

— А я помогу его разгрести. Итак, приступим… — Ее взгляд скользнул по множеству материй.

Она с недоумением оценила платье с декольте, способным вызвать обморок, брезгливо поморщилась на розовое тортоподобное облако с миллиардами рюш. — Они прислали всё это? — в ее голосе прозвучали ноты нарастающей тревоги. — Это какой-то дурацкий прикол?

— А я тебе о чем? Команда стилистов от Акима, — кивнула я, разделяя ее негодование. — Сказали: «Необходимо сформировать соответствующий имидж наследницы».

— Какой, прости, имидж?! Они что, издеваются? — сестра с грациозной походкой хищницы прошлась вдоль разгрома, касаясь кончиками пальцев тканей, будто считывая с них информацию. Каждое ее движение было выверенным, ведь она попала в свою стихию. Марианна замерла у чехла из плотной черной ткани, висевшего в стороне. — А это что?

— Ничего особенного. Оно показалось мне слишком… мрачным. Пуританским.

— Дай-ка посмотреть, — теперь звучала профессиональная заинтересованность.

Она ловко расстегнула чехол на крохотные, жемчужные пуговицы, и платье выплыло наружу — тяжелое, матовое, абсолютно не отражающее свет.

Марианна развернула его перед зеркалом, и мы обе увидели в отражении силуэт — строгий, безупречный, с высоким воротником-стойкой и длинными, скрывающими кисти, готичными рукавами. Но затем взгляд скользнул вниз, к полу, где разворачивался бесконечно длинный шлейф, тянущийся от самих плеч. И только тогда становилось видно, что спина, от копчика до затылка, была полностью открыта — дерзко, холодно, вызовом.

— Боже правый, — тихо, на одном, замершем дыхании, выдохнула Марианна. — Оно… идеально. И этот шлейф… Это гениально.

Она провела ладонью по гладкой ткани, и та мягко, с глухим шелестом поддалась.

— Идеально для чего? Для моих же собственных похорон? — горько усмехнулась я, ощущая, как бархат манит и пугает одновременно.

— Это, сестренка, с какой стороны посмотреть, — ее голос снизился до шепота. Она ловко повернула платье к свету торшера, и на поверхности, словно проявившись на фотобумаге, возникла тончайшая вышивка серебристыми нитями. Скрытые, как потаенные мысли, узоры — ломаные геометрические линии, закрученные в бесконечность спирали. — Видишь? Как оно преображается при свете. Оно живое. Играет, дышит при каждом движении. Это платье, Василина, — фантастическая работа.